Но Турумбет уже ничего не слышал. Он остановился только тогда, когда увидел в руках липкую красную жижу. Поднес руки к лицу. На указательном пальце болталось большое кольцо. Догадался — вырвал арабек из ноздри. Глянул на лицо Джумагуль, залитое кровью, швырнул арабек и, плюнув, вышел.
Несколько дней назад под сердцем что-то шевельнулось. Раз, другой... Джумагуль положила руку на живот, прислушалась... Странно. Будто ворочается кто-то... Она не ощутила радости, или тревоги, или прилива нежности. На окаменелом лице не дрогнул ни один мускул. «Нужно скорей», — подумала она спокойно, даже равнодушно и снова принялась вертеть ручную мельницу.
— Хоть подмела бы, — процедила сквозь зубы старуха. — Не скажи — ничего, ленивая, делать не будет.
Джумагуль взяла веник, старательно перевязала развалившиеся прутья, пошла подметать. Ее не задевали больше оскорбления и глумливая воркотня старухи. Она не страдала уже от издевательского, откровенно пренебрежительного отношения мужа. Все как-то сразу потеряло для нее значение, стало пустым и безразличным. Будто послушное животное, она безропотно исполняла все, что от нее потребуют, и только в движениях и жестах появилась тяжелая медлительность, вялость, скованность.
Порой Джумагуль вспоминала, какую острую душевную боль испытала после первых побоев. Теперь этой боли не было — словно заморозили что-то внутри, опустошили грудь. Она жила оцепенев, механически двигалась, работала, отвечала. Жила ничего не видя перед собой.
Джумагуль не помнит уже, когда впервые явилась к ней эта мысль. Сначала она пронеслась сквозь сердце падучею звездой — мелькнула и исчезла. Но след остался. Подобно язве от ожога, он постепенно все сильней и глубже разъедал ее сердце. Джумагуль не противилась. И теперь эта мысль преследовала ее уже неотступно, днем и ночью. Страшная, спасительная мысль...
«Скорее... Скорей!.. — монотонно стучало в висках. — Сегодня?.. Нет, завтра...»
— Долго ты будешь еoе возиться? — донесся до Джумагуль откуда-то издали голос старухи. — Час уже метешь одно место!
Невестка поставила веник, вернулась к ручной мельнице.
— Будем ужинать сами. Турумбет придет поздно.
«Значит, старуха будет одна. Нужно сегодня!» — тотчас сработала мысль, а вслух Джумагуль сказала:
— Не хочу. Устала. Лягу.
— Тебе все лежать бы! Ох, работница!
«Только б не встретиться с ним... Нужно из юрты прямо в овраг, потом через поле...»
— Спишь уже?
— Нет.
— Дрова принеси. Ночь морозная будет. Вон как метет!
Джумагуль поднялась, принесла сухой хворост, подложила в очаг.
— Ну, теперь и поспать можно, — наевшись, сказала старуха. — Уснуть бы скорей — бессонница... Тебе хорошо — какие заботы? Муж накормит, муж оденет, муж обо всем позаботится. А у меня...
Гульбике еще долго ворчала, жаловалась, упрекала. Но Джумагуль не слушала: «Багдагуль говорила, устроили мать у кого-то в Чимбае, в доме прислуживает... Большевой с Туребаем отвезли. Добрые люди, на чужое горе отзывчивые... Айтбай говорил: другая жизнь, будущее, уважение к женщине!.. Где ж они, твои сладкие обещания? Каждый сам себе будущее ищет, дорогу в другую жизнь выбирает. Вот и я тоже...»
Снова шевельнулось под сердцем, неуклюже заворошилось в животе.
«А он? Что будет с ним... Нет, об этом думать не нужно! Там девочка. Конечно же. Она будет мечтать о красивой любви, о счастье, о светлой жизни... А потом ее будут бить, затаптывать в грязь, плевать в душу... Она пройдет с начала до конца все тем же кругом, которым прошла ее мать и мать ее матери... Нет, хорошо, что там девочка!»
Переливчатый храп Гульбике прервал размышления Джумагуль. «Нужно вставать, — подумала она и ощутила, как все существо ее противится этому. — Завтра...»
Ухватившись рукой за решетку, Джумагуль тяжело поднялась, накинула на плечи рваный зипун, тихо двинулась к выходу. В темноте наткнулась на пустую горлянку, перевернула, едва удержалась на ногах.
— И ночью не дадут поспать, — подняла голову Гульбике, но тут же, улегшись на другой бок, захрапела снова.
Джумагуль притаилась, выждала еще несколько минут, бесшумно выскользнула из юрты.
Ветреная, морозная ночь схватила ее в колючие объятия. Снег залеплял глаза, непроглядной завесой отгородил ее ото всего вокруг. Ни земли, ни неба — сплошная белая кипень.
Джумагуль метнулась в сторону оврага, по памяти угадывая тропу. Глубокий снег мешал идти. Внезапно что-то острое хлестнуло по лицу. Отпрянула в испуге, вытянула руки — ветка...
С обрыва спускаться было легче — держалась за кусты. А вот и первая межа.
Джумагуль торопилась, часто оглядывалась назад, настороженно прислушивалась к каждому шороху. Опасения были напрасны — разве выйдет кто в такую погоду из теплой юрты! Не слышно даже лая собак — забились в свои конуры, греются... Интересно, будут ее искать?
Привычная дорога вывела Джумагуль на берег канала. Оглянулась еще раз — никого. Прошла вдоль кручи, разыскивая знакомый спуск, и, не найдя его, съехала вниз на корточках.
