— Нету нас ничего. Бедные мы, — едва сумела ответить она.
— Знаем мы вас, бедных! Потряси — золото посыплется! — сверлил глазами старуху широкоплечий всадник.
Санем заметила торчавшее у него из-за спины ружейное дуло, скользнула глазами по сабельным ножнам, повисшим на боку, и руки у нее задрожали.
— Нет ничего, хоть вытряси душу.
Нукер бросил недоверчивый взгляд на кибитку, на пристроенную к ней лачугу и, видимо, поверил старухе:
— Ладно. Оставлю тебе твое золото!.. Кто здесь есть из большоев?
— Не знаю, сынок, недавно я здесь.
— Ну, старуха!.. — замахнулся плеткой джигит. — Если врешь, вернусь, выпотрошу из тебя душу!
Ударив коня, он помчался по улице.
Санем юркнула в дом, уложила ребенка в темный угол, сама притаилась за окном. Она видела, как носились по улице ошалелые всадники, как, не слезая с коней, гнали они перед собой коров и баранов, как простоволосая седая старуха из соседней юрты хваталась за пыльный сапог тщедушного нукера, тащившего на аркане ее единственную козу.
И вдруг оцепенела Санем: прямо за окном, подгоняемый ударами плетки, бежал ее зять, Турумбет. «Куда они гонят его? Разве он большевой?» — подумала она, внезапно проникшись к нему родственным чувством, и, забыв об опасности, вышла на улицу.
Турумбет привел всадников к дому Айтбая. Несколько нукеров ворвалось в дверь. Вскоре полетели оттуда тряпки, чашки, корзины. Затем нукеры вышли и, вскочив на коней, понеслись обратно.
«Значит, нет его дома», — с облегчением вздохнула Санем.
Всадники уходили той же дорогой, которой пришли час назад. Теперь уже только пыльное облако на горизонте да женский плач, повисший над селением, напоминали об истребительном набеге басмачей.
А Джумагуль и Туребая все еще не было. «И слава богу, — утирала горькие слезы Санем. — Только б на пути не встретились...»
Самая нестерпимая обида — незаслуженная, нанесенная теми, с кем ты заодно, чья вера — твоя вера. Такая обида клещами хватает за сердце, порою вырывая из него вместе с привязанностью к единоверцам и саму веру. Турумбету такая трагедия не грозила: у него не было веры. Было другое — небескорыстная преданность Дуйсенбаю, а она не могла пошатнуться до той поры, пока не пошатнется сам Дуйсенбай. Дуйсенбай держался прочно.
И тем не менее, подобно рубцам на спине от ударов нукерской плетки, беспричинная, зряшная обида саднила сердцеТурумбета. В надежде найти утешение, а может быть, — кто знает? — хоть малое вознаграждение, за муки, принятые от единоверцев, он отправился к Дуйсенбаю.
Турумбет представлял себе это дело так: сейчас он войдет и, не говоря ни слова, с гримасой боли на лице скинет халат: на, любуйся на дело рук своих сподвижников! Исполосованная в кровь спина должна сама сказать Дуйсенбаю: разве заслужил Турумбет такие издевательства?! После этого он надевает халат и, оскорбленный, бросает баю: «Раз такое со мной обращение — все! Я больше не нукер! Кончилась моя вера в справедливость зеленого знамени ислама! Я ухожу!» Дуйсенбай, разумеется, станет его утешать и задабривать, а там, нужно думать, захочет укрепить его веру и чем-нибудь вещественным...
Дуйсенбая дома не оказалось. Как объяснила старшая жена, уехал в Чимбай, когда вернется, неизвестно.
Планы Турумбета рухнули, как замок из песка, но делать нечего — решил ждать.
Из хозяйственной юрты, раздражая аппетит, потянуло жареным мясом. Вислоухий пес ростом с теленка вылез из конуры, сел напротив Турумбета, уставился скучным, презрительным взглядом. Турумбет отогнал собаку, бросил вдогонку глиняный ком, угодил в петуха. На крик пострадавшего из юрты выбежала Бибигуль. Увидела Турумбета, скривилась, будто проглотила кислицу, ушла. С той поры, как побывала здесь Джумагуль, перехваченная на дороге Зарипбаем, младшая жена Дуйсенбая, заметил Турумбет, сторонилась его, точно прокаженного. Того и гляди из-за этой Джумагуль бай от него отвернется. Мало чего могла наговорить она Бибигуль, а та ночью шепнет Дуйсенбаю несколько слов... Пропал тогда Турумбет!.. Эх, нехорошо получилось! Нужно бы раньше выгнать ее... а может, и вовсе не нужно было прогонять? Дом опустел, как высохший колодец. Никто тебя не ждет, не встречает... Да и на ком теперь сорвешь свою злость?.. Вроде бы осиротел... А она сперва была ничего, красивая даже. Потом испоганилась — волосы повылазили, ноздря разодрана, как у верблюда... Виноват во всем Дуйсенбай: обещал другую, насулил семь периодов. Где они?.. Правильно говорят: пока чистой воды не увидишь, мутную не выплескивай...
Дуйсенбай вернулся к вечеру злой, сердитый. Таким Турумбет видел его впервые. Улучив момент, рассказал о набеге басмачей, о пытках, которым был подвергнут. На мрачном лице Дуйсенбая даже мускул не дрогнул. Турумбет снял халат, задрал рубаху и, придав лицу страдальческое выражение, повернулся к баю иссеченной спиной. Но и это не тронуло загрубевшего сердца.
— Ты чего мне задницу свою под нос суешь?! — крикнул Дуйсенбай, и, заправляя рубаху в штаны, Турумбет понял, что его лучшим надеждам сбыться не суждено.
После сытного обеда бай подобрел.
— Дома все живы-здоровы?
