Завязав в платок четыре фунта мяса, Джумагуль вернулась к арбе. Все оказалось намного проще, чем она себе представляла: приехала в город, продала дрова, купила мясо. Оттого что все ее страхи, все трудности, казавшиеся непреодолимыми, остались позади, Джумагуль ощутила вдруг прилив необычайной легкости. Будто солнце заглянуло ей в душу. Хотелось смеяться и озорничать, как когда-то на зеленом берегу Еркиндарьи — боже, как давно это было! — хотелось сделать что-то особое, такое, чего прежде она никогда не делала и не решилась бы сделать. Купить на оставшиеся деньги небольшое зеркальце? Запеть на всю площадь любимую песню? Или спросить вот у этой прохожей, что такое митинг?
Арба не двигалась с места. Не зная, на что решиться, Джумагуль веселыми глазами рассматривала толпу. У какого-то мужчины в кургузой тужурке изо рта, будто из печной трубы, валил дым. Смешно! Из корзины, что несла степенная женщина, вырвался с орлиным клекотом растрепанный желтый петух. Женщина испуганно вскрикнула и, вытянув вперед руки, погналась за ним, а петух прыгал на связанных ногах, хлопал крыльями и каждый раз успевал увернуться. Потеха!
— Ты чего тут хохочешь? — заинтересовался, поглядев на Джумагуль, проходивший мимо парень. — На митинг пойдем. Там веселей.
Сказал и ушел. А Джумагуль опять осталась в неведенье — что же это за штука такая, митинг? Посмотреть бы хоть краешком глаза. Вернется в аул, будет чем похвалиться — митинг, понимаешь, видала! Настоящий, с длинным хвостом и двенадцатью верблюжьими горбами. Вот оно как...
Соблазн был велик, и Джумагуль не устояла: повернув арбу, она направилась в ту сторону, куда широким потоком лилась говорливая толпа. Ехать пришлось недолго — один поворот, другой, и неожиданно возникло перед ней клокочущее людское море. Стены домов и заборы служили ему берегами. А посредине, над головами людей, возвышался остров. Шальная волна выбросила на него человека, и он, с перепугу наверно, метался по этому деревянному острову, взмахивал руками и громко кричал на каком-то чужом языке. От резких движений его золотистые волосы падали на лоб, закрывали глаза. Он отбрасывал их назад, а волосы снова разлетались в стороны. Вскоре людская волна подняла на остров еще одного человека. У этого вид был попривычней — сапоги, полосатый халат, цветастая тюбетейка. Теперь они кричали по очереди: сначала золотоволосый, потом, когда замолкал, начинал другой. Этот кричал на знакомом, понятном Джумагуль языке, и, если б стояла она немного поближе, сумела б, конечно, разобрать все, до последнего слова. Но подъехать поближе и смешаться с толпой Джумагуль не решалась: сколько ни вертела она головой, как ни приглядывалась, ни одного женского лица так и не разглядела. Видимо, митинг — это только для мужчин. Женщинам, как и в мечеть, заходить воспрещается — осквернить могут.
И все же Джумагуль не попятилась обратно в узкую улочку, что вывела ее на эту шумную площадь. Она только потуже запахнула халат Туребая, который доходил ей до самых пят, сдвинула пониже на глаза красный платок и осталась на месте. До нее долетали лишь отрывки фраз, отдельные слова.
— ...товарищ Козлов говорит... Крах мирового империализма... Новая власть... Неизбежно... равноправие... потому что женщина такой же человек, как и вы, мужчины...
Стоявший рядом с Джумагуль толстобрюхий бородач крикнул что-то возмущенно. За этим криком расслышать слова с трибуны стало уже совсем невозможно. Забыв на минуту, кто она и где находится, Джумагуль набросилась на толстобрюхого:
— Помолчали б, когда человек говорит! И так ничего не слышно! — Выпалила и с ужасом прикусила язык: да как же это она может?! Мужчине! Но самое невероятное, что все, стоявшие вокруг, поддержали не мужчину, а ее, Джумагуль, — зашикали, закричали на толстобрюхого, и он как-то сник, замолчал. Теперь Джумагуль снова слышала, о чем говорят с трибуны.
— ...калым — позорный обычай... продавать женщину... рабство!.. Это выдумали мужчины... Сами женщины тоже...
На площади стало шумно. Видно, не всем пришлось по душе то, о чем говорили ораторы. Одни улюлюкали, топали ногами, свистели, другие, наоборот, выкрикивали слова одобрения. Море разбушевалось. Над толпой мелькнули сжатые кулаки.
Джумагуль натянула поводья, с силой хлестнула лошадь — скорей, скорей выбраться из этой пучины. Лошадь не сдвинулась с места: на спицах колес, на оглоблях, на деревянном настиле арбы — всюду стояли, сидели, висели люди. Джумагуль испугалась: ведь там, под тряпьем, лежало четыре фунта мяса! Господи, неужели украли? Вот оно горе, о котором предупреждала мать!..
Но мясо оказалось на месте, никто не тронул, и Джумагуль успокоилась.
Мимо нее, теперь уже в обратном направлении, текли улыбающиеся и сердитые лица. Джумагуль поглядывала на них сквозь узкую щель, оставленную для глаз, — усы, усы, сплошные усы. И вдруг — бывает же такое счастье! — лицо без усов! Нет, она не могла ошибиться — это ее давешний покупатель! Чтобы как-то обратить на себя внимание, Джумагуль задвигалась, чуть-чуть приоткрыла лицо. И рыжий заметил.
