— О, это ты! Пришла? Вот молодчина! — И, обернувшись к людям, что шагали с ним рядом, заявил громогласно: — Смотрите, товарищи! Это только начало — первая женщина! Скоро за ней последуют тысячи, и забитая рабыня станет полноправным гражданином нового общества!.. Как тебя зовут?
— Джумагуль... — едва слышно прошептала женщина. — Помогите выбраться. Мне нужно домой.
Вместе со своими товарищами рыжий оттеснил толпу, развернул коня в обратную сторону, на прощание крикнул:
— Приезжай еще. Обязательно. Слышишь?
«Значит, женщина такой же человек, как мужчина? — размышляла Джумагуль на обратном пути. — Она тоже может работать и даже иметь свое слово... Ох, только б не сказка это...»
По сумеречной дороге впереди и позади Джумагуль скрипели арбы, шли утомленные городской сутолокой, вдосталь намаявшиеся за день молчаливые дехкане. Лишь где-то вдали звучала монотонная, заунывная песня. Джумагуль прислушалась — о чем эта песня? Не разобрать. Наверно, о женской доле, о девичьих мечтах, которым никогда не суждено сбыться, о темных ночах, когда и смерть еще страшна, и жизнь уже не в радость... Проклятая жизнь — муж, Гульбике, отец... Нет, скоро будет все по-другому, по справедливости, по совести! Но как оно будет, представить себе Джумагуль не могла. Не знала... До этого дня весь мир для нее был ограничен аулом. Сегодня она поняла — мир шире, больше, значительней. Есть города и люди, которых ей не постигнуть, есть заговорные слова, которые тайными тропами ведут человека в другую жизнь, где думы — не только о хлебе, заботы — не только о собственной юрте... Кто откроет Джумагуль секрет этих слов, укажет тайные тропы?.. Айтбай... Хорошо бы встретиться с ним, рассказать обо всем, что видела, раскрыть наболевшую душу. Перед Айтбаем не страшно — не обидит, не оскорбит грубым словом, не унизит насмешкой. С ним легко и свободно. Но отчего, едва послышится за стеной знакомый голос, сердце у Джумагуль бьется сильнее? Отчего она не найдет себе места, если долго не приходит Айтбай?..
Льется над холмами тягучая песня — безысходная, неизбывная грусть. Крутым ятаганом повис над пустыней ущербный месяц. Будто песок на зубах, скрипит рассохшаяся арба...
Джумагуль разогнула затекшую спину, выпрямилась, всей грудью вдохнула свежий ночной воздух...
Короткая поездка в Чимбай нарушила что-то в душе Джумагуль. Нет, у нее не возникло желания разрушить и заменить весь освященный веками жизненный уклад аула. Она не могла даже подумать об этом. Не входило также в ее намерения подымать бунт против мужчин, этих узурпаторов женской свободы. Просто, вернувшись из города, Джумагуль посмотрела на себя другими глазами, будто со стороны, и то, к чему еще несколько дней назад она относилась с полным безразличием и пренебрежением, неожиданно приобрело для нее новое, особое значение. Она взглянула на свое обтрепанное платье, на грязные дырявые сапоги, на выцветший платок, прикрывший голову, и острый, внезапный стыд краской ударил ей в лицо. Как могла она до сих пор появляться на улице в этих лохмотьях?
Целый день, отложив все хозяйственные дела, Джумагуль стирала, чистила, зашивала одежду, латала сыромятные сапоги, мыла и старательно расчесывала отросшие волосы.
— Уж не на свадьбу ли собралась? — спросила Санем, наблюдая за дочерью. — Отнесла бы ситец портному. Все равно без платья не обойтись.
Восемь аршин цветастого ситца, который получила Санем в подарок от Нурутдина, хранился у них как неприкосновенный запас. Его можно будет продать или выменять на хлеб в самый черный день, когда в доме уже ничего не останется. Мысль о том, чтобы сшить из него платье, Джумагуль даже в голову не приходила — кощунство! Но сегодня она согласилась.
Единственный портной в ауле — Танирберген, посаженый отец Джумагуль. Идти к нему в дом без особого приглашения не разрешает обычай. Но, поразмыслив, Джумагуль нашла себе оправдание: коль разошлась она с мужем, выходит, и портной ей больше не родня. К тому же явится она к Танирбергену не бедной родственницей, а таким же заказчиком, как все остальные.
Разрешив эту непростую проблему, Джумагуль взяла ситец и, завязав в узелок несколько серебряных монет — все, что заработала Санем, присматривая за детьми Нурутдина, направилась к портному.
Танирбергена она никогда не видела, но наслышалась вдоволь: мол, и жадный, и вредный, и лгун несусветный, и изверг безбожный.
Встретил он Джумагуль неприветливо — точно милостыню пришла просить. Поглядел сквозь очки, дернул себя за козлиную бороду, отвернулся. Однако, заметил материю в руках Джумагуль, оживился, спросил ломким, как у мальчишки, голосом:
— И деньги принесла?
Джумагуль выложила узелок, скромно опустила глаза. Сухими дрожащими пальцами Танирберген развязал узелок, пересчитал монеты, криво улыбнулся:
— Для дорогой родственницы чего не сделаешь! Платье тебе?
— Платье.
