Мужчина по-тараканьи шевельнул усами, удивленно приподнял брови. Но это не остановило Джумагуль:
— Как жена, дети? Все ли здоровы?
— Чего тебе нужно? — гаркнул мужчина так, что звякнули стекла.
— Нурлыбай...
— Какой еще Нурлыбай?
— С Ивановой который.
— Как приехал, так и уехал. Иванова тоже.
— А-а, — протянула Джумагуль и почувствовала, как рушатся все ее планы и надежды. Значит, никакой учебы не будет. Значит, нужно возвращаться в аул, где все будет по-прежнему, где нет уже Айтбая и на каждом шагу подстерегает Турумбет. Сейчас решалась ее судьба, и потому, набрав поболыше воздуха, Джумагуль отважилась задать еще один вопрос: — А кто здесь будет Окрисполком?
— Ну, я... Чего тебе нужно?
— Иванова сказала, если захочу на учебу, чтоб шла к Окрисполкому. Вот пришла.
Мужчина насупился еще страшнее:
— Учиться захотела?.. А знаешь, что случается с теми, кто на учебу рвется? Слыхала?
Джумагуль слыхала. В ауле много разговоров было и о зверской расправе, учиненной бандитами над несколькими парнями, поддавшимися агитации большоев, и о загадочном исчезновении двух женщин, осмелившихся выйти из повиновения мужьям. Вдосталь наслышана об этом Джумагуль и все же упрямо твердит свое:
— Другого пути нет у меня — поеду...
— Езжай, езжай, конечно. Я только предупредить хотел. Чтоб знала, — уже чуть не угрожал мужчина. — А лучше с мужем посоветуйся. Есть у тебя муж?
— Нет.
— А отец?
— Нету.
— Тогда со старшими посоветуйся. Посоветуешься — придешь. Тогда пожалуйста.
— Советовалась уже, — никак не хотела уступать Джумагуль.
Мужчина вскочил, будто ужаленный, ударил кулаком по столу:
— Я говорю, иди советуйся! Ну!
Джумагуль вышла на улицу, не в силах разобраться в том, что сейчас произошло. Если сам Окрисполком стращает и отговаривает ее, Окрисполком, к которому, как к богу, люди идут искать справедливости, значит действительно в этой учебе есть что-то нечистое, противное обычаям, безнравственное. Но почему же тогда так горячо убеждал ее ехать учиться Айтбай? И золотоволосый на митинге? Иванова? Не верить им Джумагуль не могла. Где ж она, правда?.. Или вернуться в аул, к прежней жизни, к постылому Турумбету?.. Нет! Лучше смерть!
В полном смятении бесцельно бродила Джумагуль по лабиринту городских улиц. Крытый коридор, образованный бакалейными лавками, вывел ее на базарную площадь. Но даже здесь, в толчее и гвалте, тоскливое чувство одиночества и затерянности не покинуло ее. Она постояла перед огромными котлами, в которых, отравляя воздух едкими, удушливыми запахами, жарилась рыба. Посмотрела на измазанных сажей истопников в жилетках, надетых прямо на голое тело. Подбрасывая дрова под дымящиеся котлы и шуруя в топке, они безостановочно зазывали покупателей: «Подходи, народ! Желтый сазан Арала! Свежий усач Аму!..» Вокруг котлов теснились грязные, лохматые, оборванные мальчишки. Голодными глазами они впивались в жирные, шипящие рыбьи бока, но адское пламя, выбивавшееся из-под котлов, удерживало их от попыток позариться на лакомый кусок. Лишенные всякой надежды, они точно загипнотизированные, не могли оторваться от этого сказочно прекрасного зрелища.
Джумагуль пересекла базарную площадь, вышла на берег канала. Обессиленная ходьбой и тяжкими, непривычными думами, она упала в траву и только тут ощутила голод. Из узелка, который весь день не выпускала из рук, достала ломоть зачерствевшей лепешки и стала есть его, пригоршнями зачерпывая воду.
Голод был утолен. Джумагуль встала, берегом выбралась на тракт, который тянулся в сторону Мангита...
Первую версту она прошла быстрой, торопкой походкой. Потом шаги отяжелели, и наконец она остановилась совсем. Страх ли перед ночной дорогой удержал Джумагуль — день уже был на исходе, — или представила она себе, что ждет ее в родном ауле, и ноги отказались служить, но только женщина повернулась и побрела обратно.
В вечерних сумерках Джумагуль снова петляла пыльными улицами Чимбая, стараясь по описаниям матери найти дом учителя Нурутдина.
Уже было темно, когда она разыскала ворота, похожие на те, о которых говорила Санем. Та же скамейка, вкопанная в землю под хилым топольком, та же зеленая калитка с собачьей мордой, процарапанной на ней, та же круглая железная скоба вместо ручки — все приметы сходились, и все это почему-то показалось Джумагуль очень знакомым. Будто бывала она уже когда-то у этой калитки. И собачью морду видала. И скамью...
Джумагуль постучала. Вскоре кто-то вышел из дома и, звякнув цепочкой, широко распахнул калитку. Даже в темноте Джумагуль разглядела ярко-рыжие волосы мужчины, который стоял перед ней, его бритое, без усов, продолговатое лицо.
— Это вы? — удивилась и обрадовалась она одновременно.
— Как будто, — неопределенно ответил мужчина, видимо, не признав своей старой знакомой.
— Не помните? Ну, я еще дрова вам весной продавала. Вместе сгружали... А вы и есть учитель Нурутдин?
— Да.
— Меня мать к вам прислала, Санем.
— Санем?.. Это...
— Ну да, из Мангита.
— А-а, вспомнил. Значит, ты ее дочь?
Знакомство состоялось. Нурутдин пригласил гостью в дом, шутливо представил жене:
