Никто не вступился за Турдыгуль, не попытался остановить портного: его право — отец. А Дуйсенбай, пользуясь замешательством, продолжал обыскивать лодку. Сдвинув бочку, стоявшую на носу, он лицом к лицу наткнулся на Джумагуль. Она не отвела горящего ненавистью взгляда, не опустила голову. Дуйсенбай отвернулся сам. Отвернулся, гадливо сплюнул. И тут из-за горки, прикрытой брезентом, кинулась к борту женская фигура. В последний момент, когда казалось, она уже падает в воду, один из лодочников успел задержать ее.
— Что ты делаешь! Не нужно! — вскрикнула, выскочив из своего укрытия, Джумагуль.
— Пустите! Пустите! Я не хочу! — билась в сильных руках жена Дуйсенбая. Муж стоял рядом, глядел на Бибигуль спокойно, с откровенной насмешкой. Когда она успокоилась, сказал тоном хозяина:
— Иди! Дома поговорим!
Разбитая и подавленная Бибигуль двинулась к противоположному борту. Дуйсенбай следовал за ней. Спокойный, важный, с гордо поднятой головой.
— Ничего не забыла? — спросил он, когда жена уже стояла на берегу.
— Узел.
— Эй, джигит, достань узелок! — властно потребовал Дуйсенбай и, видя, что лодочники не торопятся исполнить его команду, крикнул: — Ну, чего глаза таращите?! Может, вы за нее калым заплатили? А?!
Младший из лодочников швырнул Дуйсенбаю узел, швырнул так, чтоб не поймал. Баю пришлось наклониться, поднять. На прощанье смерил лодочников неприязненным взглядом, бросил в сторону Джумагуль:
— А эту берите себе. Может, пригодится?..
Джумагуль не нашлась, что ответить. Растерянно озирался по сторонам Нурлыбай. Лодочники промолчали.
Подсадив Танирбергена, Дуйсенбай молодецки вскочил в седло и, поочередно стеганув плетеной камчой коня и жену, гордый и величественный, тронулся в обратный путь. Смешная и печальная это была процессия: старики с лоснящимися от пота и довольства возбужденными лицами, восседающие на породистых жеребцах, и бегущие перед ними мелкими шажками, бледные, насмерть перепуганные женщины...
Оправившись от пережитого, Джумагуль взобралась на бочку и, размахивая сорванным с головы платком, крикнула вслед удаляющейся процессии:
— Прощайте, подруги! Мы еще встретимся! Прощайте!..
Мужчины молча протащили лодку под мостом, поставили мачту, развернули парус. Ветер надул полотнище и, поднатужась, двинул тяжелую лодку.
Держась за рею, Джумагуль задумчиво глядела назад, где за изгибом канала пропали фигуры подруг. Потом повернулась лицом навстречу течению, в сторону близкой, уже полноводной Аму.
Много веков стоит на земле каракалпакской тихий аул Мангит. Даже древние старцы, у которых бороды белее снега, а лица, будто кожа варана, источены густым паутинным узором, даже они — память и мудрость народа — не упомнят того далекого дня, когда, повинуясь воле аллаха, пришел сюда первый мужчина и, сотворив благодарственную молитву, раскинул среди мертвой степи первую юрту. Давно это было. Может быть, тысячу, а может, тысячу тысяч лун назад. Однако со дня своего сотворения не знал еще Мангит таких беспокойных, сумятных времен, какие пришли к нему ныне. Бывали песчаные бури, с корнем рвавшие вековые деревья. Словно могильные курганы, немые и грозные, наступали на аул черные тени барханов. Случалось, злые пришельцы грабили трудами нажитое добро, жгли юрты, угоняли скот. Но того, что сейчас, никогда не бывало — ни сто, ни тысячу лун назад. В этом мог бы поклясться своей белой как снег бородой любой из почтенных старцев аула. Кто же помнит такое, чтоб у знатного бая силой отбирали земли и, не опасаясь гнева аллаха, делили их между бесправными бедняками! В какую шальную голову пришла бы мысль поносить привселюдно носителя веры — муллу Мамбета, обличать его в обмане и бесчестии! Где ж это видано было такое, чтоб женщина противилась воле мужчины, сама выбирала себе цель и дорогу, в богопротивном приюте обучалась грамоте! Нет, даже вечное небо, что висит над Мангитом, дивится этим новым, непривычным порядкам.
Но человек не вечен, как небо, и, верно, потому раньше перестает дивиться, скорее привыкает ко всем переменам. Вот и теперь убеленные сединами старцы стоят посреди широкой многолюдной площади спокойные, надменно важные, будто не впервой наблюдать им все то, что происходит сегодня в ауле.
А происходит сегодня в Мангите событие небывалое, поворотное: батраки и поденщики, кустари и мелкие торговцы, те, кто отроду лишен был и власти, и права, выбирают себе аксакала — председателя сельсовета, как по-новому его теперь величают.
