— Ну, прощайте, Туребай-ага. Спасибо вам. За все... Айкыз и мама... На вас надеюсь... Других защитников у них нет...
— Не волнуйся. Будут живы-здоровы.
— Только мужу не говорите, — забеспокоилась Бибигуль.
— Счастливого пути!
Через минуту фигура Туребая слилась с темной стеной, нависшей над оврагом. Могильная тишина заполнила все вокруг.
Тесно прижавшись друг к другу, женщины уселись под кустом шенгела, не смея проронить ни звука. Турдыгуль, больно закусив губу, ежилась от нервного озноба, вздрагивала, сжимала похолодевшие руки. Словно встревоженная клушка, вертела головой во все стороны беглая жена Дуйсенбая. Джумагуль сидела неподвижно. Ей казалось, будто в этой тишине и мраке умирает сейчас ее прошлое, уходит куда-то в небытие, а там, над черной стеной кустарника, за распластанными шкурами темных облаков, маленькой тусклой звездочкой загорается будущее. И чтобы оно родилось, нужна эта тишина, и эта непроглядная, знобкая тьма, и одиночество...
— Абди на прошлой неделе уехал. Меня звал. Отказалась, — заговорила шепотом Бибигуль. — Вот удивится!.. А далеко он, этот Турткуль?
— Как до солнца, — тихо ответила Джумагуль.
— До солнца — это уже недалеко, — с дрожью в голосе сказала Турдыгуль. — Вон заря занимается.
Узкая серая полоска осторожно отделила землю от неба.
Давно не просыпался Дуйсенбай с таким легким, веселым сердцем. Сколько дней таскали его в Чимбай — то к судье, то в окрисполком, то по разным комиссиям! Теперь все: никто больше не скажет, будто это он убил Айтбая или науськивал кого-то. Дуйсенбай чист, как святой Али! Самодовольная улыбка расплылась на одутловатом лице бая: не в том святость, чтоб не грешить, а в том, чтобы грешки свято таить.
С ребячьей игривостью Дуйсенбай запустил руку под одеяло и, предвкушая удовольствие, потянулся к жене. Бибигуль на месте не оказалось. Это было первое огорчение из тех, что ждали Дуйсенбая в этот трудный и беспокойный день. «Эх, работница неугомонная! Вскочила ни свет ни заря», — досадливо подумал бай и потянулся за табаком. Пока, пощипывая под языком, табак набирал силу, Дуйсенбай размышлял о несовершенствах женской натуры. «Никогда не угадает твоих желаний. Когда и видеть бы ее не видел и охоты до нее никакой — трется, как блудливая кошка. А сердце от нежности тает и весь звенишь, как струна, — чурбаном бесчувственным глядит на тебя. Отчего оно так, любопытно?»
Повернувшись на живот, Дуйсенбай сплюнул табак и только теперь обратил внимание на подушку жены: подушка была не примята, будто ее и не касались сегодня. Черные подозрения закрались в душу Дуйсенбая. Резким движением отбросив одеяло, он вскочил на ноги, сорвавшимся голосом крикнул:
— Биби!.. Бибигуль!.. Эй, жена!
— Чего кричите? — появилась на пороге старшая жена.
— Где Бибигуль?
— Я что, сторожить ее должна?.. Поищите в постели.
— Искал.
— Не в той ищете.
— Ты что? Ты знаешь чего? Говори! — разволновался Дуйсенбай.
— Ничего я не знаю. Ищите сами, — и с видом оскорбленного достоинства, с немым укором на устах — не ценят, а между тем не бегала она от мужа! — старшая жена вышла из юрты.
Диким зверем заметался Дуйсенбай по двору: из конюшни в хлев, из хлева в хозяйственную юрту, оттуда в амбар. Куда могла подеваться эта ослица? Неужели бежала? Быть того не может! Чего не хватало? Баранов? Так они у Дуйсенбая как мухи не считаны. Ковров? Так ими, наверно, весь аул выстелить можно! Чего ж еще человеку нужно? Не иначе, с жиру взбесилась! А может, украшений ей не хватало? Целый сундук — чтоб ей этими побрякушками подавиться! — серьги, браслеты, ожерелья жемчужные!.. А вдруг...
Новое подозрение укололо Дуйсенбая прямо в сердце. Не раздумывая, кинулся он в юрту, дернул крышку расписного сундучка, ахнул:
— Все унесла, проклятая! Ну, погоди, поймаю тебя!..
С этой минуты будто подменили Дуйсенбая — помрачнел, насупился, глаза под мохнатые брови упрятал, а движения стали тяжелые, грузные, словно гири на него навесили. Уже без прежней горячности он оделся, велел седлать коня, коротко бросил старшей жене:
— Держи язык на привязи! Распустишь — отрежу!
— Зачем это стану я... — начала было старшая жена, но Дуйсенбай перебил:
— Иди!
Турумбет явился в обычное время: не рано — чтоб бая не разбудить, не поздно — чтоб к завтраку не опоздать. Потоптался за порогом, несмело просунул голову:
— Хороший ли сон приснился, бай-ага? Не нужно ли вам чего?
— Запрягай коня. В Нукус поедешь! — строго приказал бай.
Турумбет постоял, надеясь перед дальней дорогой сытно угоститься с байского дастархана, но приглашения не последовало, и он уже повернулся, чтобы идти, когда услышал слова, поразившие его до глубины души:
— Жена ушла, Бибигуль. Увидишь на дороге, гони обратно.
— Биби?.. Это... как же это?.. — От удивления рот у Турумбета открылся. — Шутите?
— До Нукуса доедешь, не будет — езжай в Ходжейли.
«Нет, что-то не похоже на шутку», — подумал Турумбет и, опасаясь байского гнева, вышел во двор.
