«Вот эта умеет хранить тайны. Чувствуется, не впервой», — успокоенно улыбнулась про себя Джумагуль. На душе стало легче: теперь их трое — не пропадут...
Жизнь в ауле замирала рано — едва спрячется солнце и упадут на землю густые сумерки. Унялся шум на улицах, притихли голоса у соседних юрт. Ночь наползала черными тенями, густыми рваными облаками.
Уложив Айкыз, Джумагуль подсела к Санем, грустно приткнувшейся в дальнем углу. Все уже было оговорено, все сказано. Оставалось ждать.
Где-то вдали, должно быть, на восточной стороне аула, надрывно завыла собака. Хриплой трелью откликнулся от хауза нестройный лягушачий хор.
— Будь осторожна, доченька. Береги себя.
— Не волнуйся, мама. Будет все хорошо, вот увидишь... Только б Айкыз.
— Зря такие слова говоришь. Не с чужой остается...
Замолчали. И снова заполнили комнату таинственные звуки ночи. Джумагуль казалось, время остановилось — отчего же иначе нет до сих пор ни Бибигуль, ни дочери портного? А может, передумали, испугались? Тогда нужно самой, нужно идти!.. Вот подождет еще полчаса и... А если поймали беглянок — Дуйсенбай или Танирберген? Что тогда?.. Нет, нельзя больше ждать! Пора!
Джумагуль поднялась, осыпала лицо Айкыз нежными поцелуями, молча прижалась к груди Санем.
— Иди, дочка, иди. Даст бог...
В дверь тихо поскреблись.
— Откройте. Я, — послышался с улицы шепот Бибигуль.
Видно было, что жена Дуйсенбая собиралась основательно: на шее, в ушах, на запястьях звенели и переливались дорогие украшения, тугой узел едва прошел в дверь.
— Все уснули, ушла, как мышь. Пойдем, пойдем скорей! — заторопила она Джумагуль. — Бери свои вещи. Ну!
— Подождем — придет Турдыгуль.
— Дочь портного? — насторожилась Бибигуль. — Зачем ты ее? Во-ей, чует мое сердце, насадит нас Танирберген на большую иглу — видела, есть у него такая, а мой ненаглядный будет ворочать ее над жаровней, шашлык из нас делать.
— Нельзя ее здесь оставлять. Пропадет.
Бибигуль металась по лачуге, не находила себе места:
— А больше никого? Только Турдыгуль?
— Да, втроем поедем.
— Жаль, нужно б еще увести с собой... — И неожиданно, словно забыв обо всех своих страхах, Бибигуль рассмеялась. — Представляешь, просыпаются утром, а в ауле никого — ни одной женщины. Хотела б посмотреть, а?
Легкий стук заставил Бибигуль замолчать. Санем приоткрыла дверь, впустила в комнату Турдыгуль. Несмотря на жару, девушка была с головой укутана в теплый платок. Видны были только горящие лихорадочным блеском глаза, и в этих глазах читалась решимость и страх, отчаяние и надежда.
Костяшками пальцев Джумагуль постучала в стенку, и тотчас, будто ждали этого стука, в лачуге появились Туребай и Багдагуль.
— Готовы? — тихо спросил Туребай.
Санем горестно вздохнула, не сдержала слезы и, поцеловав всех троих, напутствовала:
— Пусть будет светлым ваш путь! Только держитесь друг за дружку. Не разлучайтесь.
— За дочку не волнуйся — как родная будет у нас, — успокаивала Джумагуль жена Туребая. — Вернешься, большая будет.
— Пошли!.. — не терпелось Бибигуль. — Кинутся, искать начнут...
— Пойдемте.
— До свиданья, мама.
— Ох, доченька, доченька моя!..
Джумагуль еще раз поцеловала спящую Айкыз, и все трое вслед за Туребаем двинулись в путь.
Ночь накрыла аул черной мохнатой кошмой. Лишь кое-где, словно угольки в погасшем очаге, слабо мерцали звезды. Окаменелыми тенями замерли деревья. Неподвижный, застойный воздух утопил все звуки.
Пригнувшись, безмолвные и настороженные, беглянки пробирались по пустынным улицам. Впереди зорким разведчиком шел Туребай. За ним, напружинившись кошкой, неслышно кралась дочь Танирбергена. Позади нее мягко ступала Джумагуль. Замыкала шествие жена Дуйсенбая. Нагруженная тяжелым узлом, она не поспевала за передними, спотыкалась, задевала сухой кустарник и в испуге шарахалась в сторону.
Никогда еще улицы родного аула не казались беглянкам такими длинными. Одна сменялась другой, и каждая, представлялось, впивается в них десятками змеиных взглядов.
Наконец аул остался позади. Женщины почувствовали себя свободней, выпрямились, пошли ровнее. В кромешной тьме они с трудом угадывали тропу, которая вела к берегу канала.
Вода в Кегейли словно застыла, превратилась в тягучую, вязкую массу. Такою бывает смола, которой рыбаки конопатят лодки. Чтобы проверить, Джумагуль присела на корточки, зачерпнула пригоршню, плеснула в лицо. Нет, вода была настоящая — жидкая и холодная.
Дальше шли берегом, выбирая дорогу в густых зарослях куги. Ветки кустарника царапали руки, хватали беглянок за длинные подолы. Будто слепые, женщины вытягивали перед собою руки, нащупывали ногой ровное место. Осмелев или отчаявшись, Бибигуль вслух посылала проклятья куге, непроглядной ночи и, вероятно уже по привычке, своему ненаглядному Дуйсенбаю.
Спустившись в овраг, со всех сторон обнесенный кустами шенгела, Туребай сказал:
— Пришли.
Женщины обступили Туребая, молчали. Видно, очень страшно было им оставаться здесь одним, среди ночи, вдалеке от человеческого жилья.
Первой взяла себя в руки Джумагуль:
