Римский рыцарь приглашающим жестом указал на стул здесь же, в галерее, залитой солнечным светом. Сам Орсини опустился на турецкий диван, на котором он, должно быть, сидел до прихода Антонио, и вытянул ноги. Поза, в которой он возлежал на диване — на боку, обложенный подушками, с вытянутыми ногами, — напомнила Антонио скульптурные рельефы, которые он видел на могилах этрусков в Италии.
— Я слышал, что тебя освободили от твоих обязанностей. Не скучаешь?
Антонио улыбнулся, а Орсини принял это как ответ. Тут за спиной Антонио послышался какой-то звук, похожий на нежную греческую музыку. Это был чей-то голос. Он обернулся и увидел женщину с кувшином, наполненным любимым напитком всех, кто жил на Родосе, — лимонной водой, смешанной с медом. Эта женщина служила причиной плохой репутации Орсини. Даже Антонио мог определить разницу между женщиной, которая просто пришла с визитом, и женщиной, которая жила в доме. Для рыцаря религиозного ордена, который дал обет целомудрия, послушания и бедности, жизнь с женщиной, конечно же, создавала проблему.
Нельзя сказать, что все рыцари выполняли обеты. Строже всего соблюдался обет послушания. Что касается бедности, то жизнь на Родосе, казалось, сама исполняла этот обет для сынов прославленной европейской знати. По сравнению с жизнью, которую вели их братья в Европе, проводя свои дни при дворе королей и в собственных замках, жизнь на острове, несомненно, была похожа на бедное существование. Женитьба была, естественно, запрещена, но на тайные связи смотрели сквозь пальцы. Однако Орсини был единственным рыцарем, который открыто жил с женщиной.
Она была уроженкой Родоса, женой греческого торговца, который несколько лет назад, отправившись в Константинополь, пропал. На протяжении последних двух лет о ее отношениях с Орсини ходили разные слухи. Семья ее мужа стыдилась женщины, ее больше не жаловали в греческой части города. Антонио узнал обо всем этом несколько позже от собственного слуги. Среди слуг слухи распространялись очень быстро.
Женщина собрала свои густые волнистые черные волосы на шее. Черты ее лица в отличие от лиц итальянских женщин выдавали скорее силу, нежели мягкость. Однако она была стройной и двигалась необычайно грациозно, когда наливала в серебряные кубки напиток из кувшина. В ее поведении не было ничего самоуничижительного или вульгарного. Она знала свое место и вела себя соответственно, но очень естественно, и слабая улыбка, которой она одарила гостя, наливая ему напиток, приободрила Антонио. Она не была юной. Казалось, ей было столько же, сколько Орсини — двадцать пять, насколько было известно Антонио, или даже больше. Дель Каретто был уверен, что никогда раньше не встречал столь естественного союза между мужчиной и женщиной. На смену первоначальной скованности пришло сладкое чувство расслабленности.
После второго визита Антонио стал приходить к Орсини без слуги. Иногда они разговаривали в доме, но зачастую до наступления ночи проводили время на свежем воздухе — в крытой аркаде, как и в первый раз. Почти наступило лето. Гречанка всегда была здесь. Похоже, все дела по хозяйству вне дома лежали на плечах слуги Орсини.
Антонио и Орсини оба были итальянцами и принадлежали к одному классу, поэтому они не испытывали особых трудностей в выборе тем для учтивых бесед. Однако во время третьего визита в какой-то момент Орсини вдруг посмотрел Антонио прямо в глаза и спросил:
— Как ты думаешь, Европа пришлет подкрепление?
Юноша не смог ответить. В итальянском доме говорили, будто войска были уже в пути, но Антонио никак не мог избавиться от легкого чувства тревоги.
— Подкрепления не будет, — сказал Орсини. — Европа не собирается посылать подмогу какому-то южному острову. Нам ничего не остается, кроме как сражаться так, словно нас покинули.
Антонио не смог ничего ответить. Римский рыцарь посмотрел на него, затем перевел взгляд на верхушку кипариса, росшего во дворе, и продолжил:
