После долгого перерыва живущий во мне неугомонный дух вновь побуждает меня продолжать мою повесть. Но теперь я должен делать это иначе, чем до сих пор. Подробности, содержащиеся на предыдущих страницах, кажутся пустячными, но каждая из них свинцовой тяжестью клонила вниз чашу весов, измерявших человеческие бедствия. Подробное описание чужих страданий, когда мои собственные еще только предчувствовались; медленное обнажение моих душевных ран; путевой дневник смерти; долгая, извилистая дорога, ведущая к океану слез, — все это сильнее бередит мне душу. Мое повествование заменяло мне опиум; пока оно изображало дорогих мне людей еще полными жизни, надежд и бодрости, я бывал утешен. Теперь мне предстоит описать конец всего, и в этом тоже будет некая горькая услада. Но описывать промежуточные ступени, одолевать стену, воздвигшуюся между тем, что было, и тем, что есть, пока я все еще оглядывался назад и не видел пустыни впереди, — этот труд выше моих сил. Время и опыт поместили меня на высочу, с которой я могу описывать его, указывая лишь на главные события и располагая свет и тени таким образом, чтобы картина была гармоничной в самой своей мрачности.
Излишне было бы описывать бедствия, подобные которым можно найти в сообщениях о прежних эпидемиях, менее ужасных, чем наша. Если читатель желает узнать о чумных бараках, где смерть приносит желанное избавление; о зловещей черной телеге, подбирающей мертвых; о бесчувственности дурных людей и о страданиях любящих сердец; об ужасных криках и столь же ужасной тишине; о всех страданиях, причиняемых болезнью, бегством близких, голодом, отчаянием и смертью, — пусть обратится к многочисленным книгам, удовлетворяющим такие желания. Пусть читает обо всем этом у Боккаччо219, Дефо и Брауна220. Опустошение всей земли, безмолвие и безлюдье, воцарившиеся там, где кипела жизнь, обступившее меня одиночество лишают реальности даже эти страшные подробности, смягчают их и окутывают мрачную картину прошлого поэтической дымкой. Я могу теперь опускать мелкие детали, чтобы единым взором охватить и отобразить общие черты и общую окраску минувшего.
Из Лондона я прибыл одержимый мыслью, что, позаботившись, как велит мне долг, о благополучии своей семьи, я должен затем вернуться в столицу и занять свой пост рядом с Адрианом. События, сопровождавшие мой приезд в Виндзор, изменили это намерение. Чума была уже не только в Лондоне — она была всюду; как выразился Райленд, она ринулась на нас подобно тысяче голодных и свирепых волчьих стай, завывающих зимней ночью. Когда эпидемия проникла в сельские местности, последствия ее оказались еще более ужасными, а средства борьбы с нею недостаточными. В городах страдания переносились совместно; соседи неустанно заботились друг о друге; действенное милосердие Адриана вдохновляло людей: больным оказывалась помощь и их путь к смерти старались облегчить. Но в сельской местности, на фермах, отстоящих далеко одна от другой, в полях, в сараях разыгрывались трагедии — невидимые, неслышные, незамеченные и оттого еще более ужасные. Помощь врача не всегда была доступна, добывать пищу также стало труднее; не удерживаемые стыдом, ибо их никто не видел, люди решались на дела все более черные и легче предавались малодушному страху.
Случались и героические поступки; рассказы о них волнуют сердце и вызывают слезы на глаза. Такова человеческая природа: прекрасное и уродливое зачастую тесно в ней переплетаются. Читая об исторических событиях, мы поражаемся великодушию и самопожертвованию, которые идут вслед за злодеяниями, и прекрасным цветам, укрывающим собою пятна крови. В мрачной свите, сопровождавшей чуму, случались и светлые дела.
Жители Беркшира и Бекингемшира давно знали, что чума проникла в Лондон, в Ливерпуль и Бристоль, в Манчестер и Йорк, — словом, во все крупные города Англии. Тем не менее они были поражены ее появлением среди них самих. Они не только ужаснулись, но и возмутились. Они захотели что-то сделать, чтобы отразить нашествие врага, и в этой деятельности видели надежду на спасение. Обитатели малых городов покидали свои дома и ставили себе палатки в открытом поле, подальше друг от друга, не страшась голода и ненастья, ибо воображали, что именно так сумеют спастись от заразы. Жители уединенных ферм, напротив, устрашились одиночества и, уповая на помощь врачей, потянулись в города.
