С незапамятных времен опыт научил нас считать время наших радостей на годы; строить планы на длительное время, на годы зрелости и годы старости. Жизненный путь виделся нам как долгая дорога, а Долина Смертной Тени, где этот путь оканчивается, была скрыта от глаз человека множеством встречавшихся на пути вещей. Но произошло землетрясение, и все вокруг изменилось. Под ногами у нас разверзлась бездна — глубокая пропасть, готовая нас поглотить, и к ней приближал нас каждый быстро летевший час. Правда, сейчас стояла зима и должны были пройти месяцы, прежде чем нас туда столкнут. Мы стали мотыльками однодневками, для которых время между восходом солнца и его заходом равнялось целому году обычной жизни. Нам не увидеть наших детей взрослыми, не увидеть, как их нежные черты огрубеют, а блаженно-беспечные сердца наполнятся заботами и страстями. Но сегодня они наши, они живы, живы и мы — чего же еще желать? В этом старалась убедить себя моя бедная Айдрис, и в какой-то мере ей это удавалось. Дело было все же не летом, когда каждый час мог нести смертный приговор. Пока не пришло лето, мы чувствовали себя уверенно; и эта уверенность, пусть недолговечная, на время успокаивала ее материнскую тревогу. Не знаю, как передать чувство напряженного, стократ усиленного восторга, которое наполняло райским блаженством каждый час. Наши радости были дороже нам, ибо мы видели их конец; они были острее, ибо мы полностью сознавали их ценность; они были чище, ибо сущностью их была любовь. Как метеор сверкает ярче, чем звезда, так блаженство этой зимы было экстрактом из радостей долгой-долгой жизни.
Как прекрасна весна! Когда с высоты Виндзорской террасы мы обозревали расстилавшиеся перед нами шестнадцать плодородных округов227, их веселые фермы и богатые города, казалось, что все было прежним — благополучным и радующим сердце. Земля была вспахана; тонкие всходы пшеницы пробивались из темной почвы; на фруктовых деревьях белели бутоны; землепашец уже находился в поле; доярка спешила домой с полными ведрами; ласточки задевали острыми крыльями сверкавшие под солнцем пруды; на молодой траве лежали новорожденные ягнята.
Казалось, что возрождается и сам человек, чувствуя, как зимний холод уступает теплу новой жизни. Разум напоминал нам, что с весною вернутся наши заботы и печали. Но как поверить зловещему голосу, исходящему, вместе с чумными испарениями, из мрачной пещеры страха, когда природа, смеясь и выбрасывая из своего зеленого лона цветы, плоды и журчащие ручьи, зовет нас участвовать в веселом спектакле возрождения жизни?
Где же чума? «Она здесь! Она повсюду!» — раздался голос, полный ужаса, когда в один из дней солнечного мая Губитель вновь понесся над землей, вынуждая дух покидать оболочку, с которой сроднился, и начинать неведомую жизнь. Одним взмахом могущественного оружия были сметены все предосторожности и преграды. Смерть уселась за столом богачей, улеглась на соломенном ложе бедняка, догнала бежавшего от нее труса и усмирила смельчака, вздумавшего ей сопротивляться. Во всех сердцах воцарилось уныние, все глаза затуманились печалью.
Зрелища страданий стали для меня привычными, и, если б я рассказал обо всех, какие видел, о горестных стонах старцев и о детских улыбках, еще более страшных среди общего ужаса, мой читатель, содрогаясь, удивился бы, отчего я во внезапном приступе безумия не кинулся в какую-нибудь пропасть, чтобы не видеть печальный конец света. Но силы любви, поэзия и творческое воображение живут даже рядом с зачумленными и со всеми ужасами смерти. Чувство долга, преданность высокой цели возвышали меня над ними, и сердце мое наполнялось странной радостью. Среди зрелищ горя я словно ступал по воздуху; дух добра распространял вокруг меня свое благоухание, которое смягчало сострадание и очищало воздух от горестных вздохов. Если моя усталая душа слабела, я думал о своем любимом домашнем очаге, о ларце, заключавшем в себе мои сокровища, о поцелуе любви, о детских ласках, и глаза мои увлажнялись чистейшей росой, а сердце смягчалось и освежалось нежностью.
