Чума появилась и в ее деревне; горе и ужас лишили жителей последних остатков разума; и тут старая Марта сказала: «Я побывала когда-то в городе, куда пришла чума». — «И она тебя миновала?» — «Нет, но я выздоровела». После этого Марта еще прочнее, чем прежде, сидела на троне, воздвигнутом для нее общим уважением и любовью. Она входила в дом заболевших и своими руками облегчала их страдания; не выказывая страха, она внушала и другим частицу своего мужества. Приходя на рынок, она требовала там съестных припасов для тех, кто был слишком беден, чтобы их покупать. Она показывала, что благополучие каждого непременно включает благополучие всех. Она не позволяла оставлять в запустении сады и даже цветы на окнах, которые увядали без ухода. Надежда, говорила она, действует лучше лекарств, прописанных врачами; все, что может поддерживать в людях бодрость духа, ценнее микстур и порошков.
Именно все увиденное в Лиггл-Марло и беседы с Мартой подсказали мне план действий. До этого я посещал богатые дома и поместья; их обитатели нередко проявляли щедрость и готовность оказывать своим арендаторам всю посильную помощь. Однако этого было мало. Недоставало сочувствия, рожденного общими надеждами и опасениями, общим опытом жизни. Бедняки видели, что у богатых есть недоступные для них способы уберечься, отгородиться от множества забот. На богатых бедняк не мог положиться и гораздо охотнее искал совета и помощи у себе подобных. Поэтому я решил для пользы дела ездить из деревни в деревню, находить в каждой местного архона225, упорядочивать их усилия, кое в чем просвещать и этим упрочивать их авторитет и влияние на жителей родных сел.
При поиске таких людей случались неведомые прежде перемены. Порой кого-то из них свергали или сами они отрекались от власти. Случалось, что вместо старого и осторожного в суждениях человека выступал молодой и горячий, жаждавший проявить себя и презиравший опасности. Однако голос, к которому все прислушивались, вдруг умолкал, помогавшая всем рука холодела, сочувственно глядевшие на всех глаза закрывались навеки. Тогда поселяне еще больше начинали страшиться смерти, избравшей своей жертвой лучшего из них, обратившей в прах сердце, которое билось для них, и разум, занятый их благополучием.
Всякий, кто трудится для людей, часто видит, как из посеянного им зерна вырастает неблагодарность, удобряемая пороком и глупостью. Смерть, которая в дни нашей молодости кралась по земле «как тать в ночи»226, теперь вышла из своего подземелья и, развевая черное знамя, шествовала как могучий победитель. Многим она представлялась вице-королем, над которым высилось Провидение, направлявшее ее смертоносные стрелы; и перед ним они склоняли смирившиеся или, во всяком случае, послушные головы. Другие видели в происходившем лишь простую случайность; свой страх они старались заглушить беззаботностью и предавались распущенности, чтобы избежать мучительных опасений. Итак, пока мудрые, благоразумные и добрые трудились над облегчением доли ближних, на молодых, легкомысленных и порочных зимняя передышка произвела иное действие. В течение зимы многие устремились в Лондон за развлечениями. Сдерживающая сила общественного мнения ослабела. Многие прежде бедные внезапно разбогатели; многие похоронили и отца и мать, всех, кто был их наставником и нравственным руководителем. Ставить преграды их безумствам было бесполезно, ибо это толкнуло бы их на безумства еще худшие. Поэтому театры были открыты и переполнены зрителями, немало посетителей присутствовало и на ночных балах и пиршествах. На этих последних часто нарушались все приличия, и все зло, порожденное цивилизацией, расцветало особенно пышно. Студент бросал свои книги, художник покидал мастерскую; все обычные жизненные труды прекратились, но развлечения оставались, и их можно было длить, уже стоя на краю могилы. Исчезли все искусственно нанесенные краски. Смерть вставала над всем как ночь, и в ее густой тени часто бывали отброшены, словно ненужные покровы, и стыдливость, и гордость.
Это не было повсеместным. Среди лучших людей страх перед вечной разлукой и ужас при виде беспримерных бедствий особенно укрепляли родственные и дружеские связи. Философы предлагали свои принципы в качестве преград потоку распущенности или отчаяния, в качестве оплота и защиты человеческой жизни от вторгшегося врага. Верующие люди в надежде на загробную награду крепко держались своей веры как спасительного плота в бурном море бедствий, на котором они чаяли безопасно приплыть к Неведомому Материку. Любящее сердце, которому мало кого оставалось любить, особенно щедро изливало переполнявшие его чувства на уцелевших. Однако даже для таких людей настоящая минута была единственной, которой решались они вверить свои надежды.
