Но – на редкость – реальность решила обойтись без клише. Вместо этого я оказался в довольно приличном холле. Обстановка, как в больнице времён перестройки: старенькая, но ещё не полностью рухнувшая. Уют, если можно так назвать облезлые кресла и стойку администратора с пыльным компьютером. Только вот растения на подоконниках давно превратились в мумии, а в дверях зияли разбитые стёкла.
Ах да, и людей не было. Но это уже стало нормой. Даже трупов – и тех не завезли.
Двери, двери, двери… Какой идиот их тут понаставил столько. Я уже почти махнул рукой – всё одно пыль да пустота, – как вдруг учуял это.
Вонь.
Тот самый. Разложения. Гнили. Смерти.
Превозмогая рвотные позывы, я пошел на запах.
И, конечно, оказался в каком-то зале с потолками выше, чем у собора. Всё, как водится, уставлено диковинной техникой – без понятия, что делали эти железки, но вид у них был такой, будто они могут с лёгкостью взломать тебе ДНК и превратить в морскую свинку.
А у дальней стены стояли… клетки? Огромные, причудливые, из стекла и решеток, но это определенно были клетки.
И вонь шла именно оттуда.
Я двинулся вперёд, как во сне, оглядываясь на каждый скрип. Волосы на шее – дыбом, сердце – в пятках. Здесь было что-то. Или кто-то. И, чует моя старая печень, это что-то меня уже заметило.
На первый взгляд клетки были пусты. Я обошёл их все, как музейный экспонат, только вместо древностей – ошмётки гнилой плоти и обглоданные кости. Стекло было толстым, почти матовым от пыли и запекшейся кровавой слизи. Для верности всё обнесли решётками, но только снаружи.
А вот между клетками – голое стекло.
И это, чёрт побери, было ошибкой. Потому что в этих самых стёклах зияли дыры. Не трещины, нет.
Дыры.
Будто кто-то прошёл сквозь.
И как только я задал себе вопрос, что, собственно, могло такое проделать, ответ не заставил себя ждать.
Из самого тёмного угла последней клетки на меня ковыляло… нечто. Шло медленно, будто каждое движение давалось с усилием, в тяжёлых, ободранных армейских ботинках. На иссохших руках висела камуфляжная куртка – как на вешалке. Кожа – тёмно-серая, будто обуглилась. Один глаз стекал по щеке, другой затянут белёсой пеленой.
Оно не сводило с меня взгляда.
Ну, насколько могло.
Громадная голова дергалась из стороны в сторону, реагируя на любое мое движение.
Дойдя до стекла, мразь оскалилась, открыв гнилую пасть, и с яростью начала бросаться на стекло.
Наверное, так оно и добралось до своих менее проворных товарищей. Побеждает сильнейший, а?
Или тот кто стоит по правильную сторону решетки.
Понаблюдав за “солдатиком” несколько минут, я оставил его нести свой вечный караул в одиночестве.
Я больше не искал ответов.
Я пошёл домой.
30 апреля
Некогда было писать.
Последнее время меня будто подменили – подсел на прогулки. Иногда по три дня не возвращаюсь домой. Ночую, где придётся – в пустых квартирах, в подвалах, один раз даже на крыше. Или просто брожу по улицам, гляжу на звёзды, как дурак.
Такого неба я не видел за всю свою жизнь.
Ради этой картины, может, и стоило дожить до седых волос.
Я всё ещё надеюсь встретить её.
Да, знаю, глупо.
Но с этим уже ничего не поделать. Глупости ведь умирают последними.
Я даже записи свои теперь ношу в рюкзаке, в надежде… зачитать ей хотя бы один отрывок.
5 мая
Качался на качелях на детской площадке. В моём детстве таких не было, а без детского визга место казалось сюрреалистичным – будто я застрял в старом, пыльном европейском фильме.
Глаз зацепился за голубую тряпку, выглядывающую из-под груды мусора. Что-то в ней было знакомое. Спасибо природе – зрение у меня до сих пор орлиное. Подошёл ближе.
Возле смердящих баков, заваленная полиэтиленовыми мешками, сидела она. Теперь – почти мумия. Кожа зеленовато-серая, губы сухие, но всё ещё шевелятся. Скалится, рычит и водит полупровалившимся носом.
Сижу возле нее пока карябую эти строки. Схватить не может – пальцы на правой руке отвалились, когда попыталась дотянуться.
Голод доконал её, как и всех прочих. Они съели нас – а потом и сами сдохли.
Но я всё ещё могу прочитать ей свою историю.
И спросить, как её зовут.