Што тут стало после этой моей речи! Ни в сказке сказать, ни вырубить топором. Профсоюзный хмырь стоит весь зелёный, глаза выкатил, руки трясутся, слова сказать не может. Нина Андреевна, начальник цеха, так в роде бы, как в лихорадке. Народишко оживился, предчувствует скандал. Точно, как вы, Анатолий Викторович, говорили — массы любят «бой быков». Штоб кровь, шум, скандал. Хто хихикает в кулак, хто подзадоривает: «Правильно, Сиротин! Хай ответ дадут на вопрос! Дураков с нас делают!» — Не любит народ этого профсоюзного хмыря. Все понимают, што копейку получает не заработанную. Но прощают. Потому как никому не охота заниматься этой мутью профсоюзной. Вроде бы нужно кому-то этим заниматься, а зачем, — никому в голову не приходит спросить.
Да. Так вот, жужжит собрание, бросили друг дружке анекдоты травить да в морской бой играть. Бабы так вообще в стойке напряглись, забыли свои заботы и аж-но рты поразевали. Щас кинутся в бой. Вроде, как действительно коррида начнётся сейчас. Как в том фильме про торреодора. Бык — это, понятно, я. Значит рогами вперёд на тореро. Хвост трубой. Тореро — это профорг. Его ход. А он всё ни мычит, ни телится. Язык проглотил. Не сообразит, что делать.
Тут, как в кино, когда всем ясно, што бык в сей момент взденет на рога быкобоя, подоспела помощь. В лице начцеха. Быстро очухалась, — и, как из засады на выручку враз выскочила. Без всяких демократических формальностей. Руки не вздымает, слова не просила, а с места ударила прямой наводкой. Только я тогда сначала и голоса-то её не признал. Визжала, как соседка на кухне, когда кипяток плеснула себе на брюхо: «Антисоветчик! Клеветник! Не место тебе в наших рядах! В то время, как весь советский народ, напрягая последние силы в последнем рывке к коммунизму, опрокинет проклятый капитализм, ты, Сиротин, сеешь неверие и панику в нашем монолитном боевом коллективе, ставишь под сомнение компетентность людей, принявших исторические решения…» — понесла в том же духе. И спутники вспомнила, и праздничную улыбку Гагарина, и борца за мировую революцию Федю Кастро и его лучшего друга Че Гевару. Едва остановилась.
А я стою спокойно и говорю: «Всё это хорошо, Нина Андреевна, только я не про спутники спрашивал, а про выполнение и перевыполнение плана по производству никому не нужных приборов. И спрашивал не у вас, а у профорга товарища Хилько. Вот пусть и ответит конкретно. Тогда и разберёмся, хто из нас против советской власти и где её дели эту советскую власть».
Анатолий Викторович смеётся глазами. Весь хмель пропал. — «Скажи спасибо, что сейчас не 37-й год. А то ответили бы тебе по существу, кто и какая есть власть». — «А што? И ответили. Уклончиво. Работу стали давать такую, што ни фига не заработаешь. Хотят, штоб сам ушёл либо заткнулся. Вот и все дела. А я што? — Один. Мне хватит и того, што заработаю». — «Ну а массы-то? Поддержал кто тебя?» — «Не. В курилке втихаря, штоб никто не видел — да, а на людях — нет. Отсмеялись, отмолчались. Всем чего-нибудь надо. Кому — квартиру, кому — лишнюю десятку заработать, кому — путёвку в санаторий либо ещё што. Мало ли. Как крепостные. Делай с ими, што хошь. Сцы в глаза, — скажут божья роса. Это я уж усвоил». — «Кончай, Афанасий, выкобениваться. Один в поле не воин. Ничего не добьёшься. Сам говоришь, поддержать тебя никто в открытую не поддержит. «Там» всё это знают. Не сомневайся. Сомнут тебя и никто не узнает, где могилка твоя. И по какому случаю ты загнулся. Живи как-нибудь. Мычи в подушку. Не пришло ещё время, — говорит Анатолий Викторович, — Мой тебе совет». — «Когда же время придёт?» — «Нескоро ещё. Вот дадут плоды все наши загибоны, тогда может и придёт время. Мы с тобой до того времени не доживём. А потому, — давай-ка лучше потравимся…» Чокнулись…
Пытается перекричать Африка Симона «тихий» романтик революции, собственноручно расстрелявший в осаждённом Ленинграде припоздавшего к утренней атаке ротного командира. Земля была мёрзлой в городском сквере. Слишком долго ротный копал могилу для шестилетней дочки…
«Он ничего не видел и не слышал, не обращал внимания на маячившее перед глазами дуло моего пистолета. Он был вне себя… — в минуты просветления рассказывал бывший комиссар. — Я его расстрелял в назидание другим… Так надо было…»
«Так надо было, так надо было, так надо было…» — стучит сердце Афанасия.
