Поднялись во второй этаж. Ну, там, я вам скажу, как в кинофильме «Весёлые ребята». Помните, где Утёсов пришел в гостиную и стал на дудке играть? Да. Так вот, во втором этаже самая большая комната — гостиная. В углу в гостиной — старый рояль. Юлия сказывала, што самой наилучшей фирмы. «Беккер» называется. Может и так. Я в этом не смыслю.
«А отчего это он такой поцарапанный? — спрашиваю. — Даже совсем неприличные слова на нём просматриваются, как у нас на заводе в сортире на двери». — «Это, — отвечает, — шалости внуков ихних. Внуков обучают играть на рояле, а они, естественно, хотят бегать и купаться в море, как всякие пацаны в их возрасте. Вот и портят инструмент. Хотят, чтоб его убрали.
Спать можешь вот здесь», — показывает на спальню. Комната большая, на весь пол толстый ковёр. Две кровати деревянные. Ложись хоть вдоль, хоть поперёк. Тюфяки пахнут сухой травой, но мягкие. Бельё грубой ткани, как домотканое. Подушки и одеяла пуховые. Ещё были там два шкафа, зеркало и при нём эдакие два маленьких мягких стульчика. И ещё места свободного — хоть в футбол играй. Из спальни выход прямо на балкон. А с балкона вид на море и прилегающий парк. Море голубое, поблёскивает на солнце. Красота! Тут же на этаже ещё две спальни. Но поменьше. И кабинет. В кабинете приёмник «Фестиваль» и куча телефонов. Во всех комнатах на полу ковры толстенные затейливых рисунков. Видать, настоящие персидские.
«Если хочешь позвонить домой, вот только по этому телефону, — показывает Юлия, — Остальных не трожь. Упаси Бог!» — «Не опасайся. Не стану звонить. Мне звонить некому. А соседи и без моего «привета из Крыма» обойдутся», — говорю. — «В эту спальню тож не входи. Нежелательно». — «Ну, — думаю, — как в сказке про Синюю Бороду». — «Отчего?» — спрашиваю. — «Потом объясню. Как выйдем», — говорит. Ну, а когда вышли, излагает: «Понимаешь, — мнётся она, — в марте приезжал как-то ко мне Лёня», — это её хахаль. Я знал его. Приезжал при мне. Угощал каким-то хитрым вином. Духмяное, вкусное, но градусов в нём мало. Мне лично не понравилось. — «Так вот, говорит, — приехал в марте Лёня, задержался допоздна. Понятно, удалились мы на ночь в эту спальню. Всё одно пустует. Утром он уехал, а часов в 12 приезжает парень из местного горотдела. Знакомый. Когда-то вместе в школе учились. — «Ты, — говорит, — Юлия, более в той спальне не ночуй. Тем более, со своим Лёней. Скажи спасибо, что я на дежурстве был, да все ваши «звуки» стёр с ленты. А если бы кто другой?» — «Как так?» — спрашиваю, — «А так. Ты что, вчера поступила сюда на службу? Не знаешь, что всё здесь прослушивается?» — «Вот те на, — думаю, — А ведь я же там бывала не раз. С Лёней. Значит, всё, что мы там говорили друг дружке, да иные звуки издавали кто-то слушал. И записывал на магнитофон. На потеху можно крутить и слушать. Меня аж передёрнуло. Гадость-то какая! Потом искала, где там может быть спрятан микрофон. Но не нашла. Так что смотри, будь осторожен».
Мне как-то смурно стало на душе после этого. Даже расхотелось в том доме ночевать. И такое настроение скверное стало у меня, што пошел, взял бутылку «Российской» и под липкие пельмени в прибрежной забегаловке выдул.
Понимаете, Анатолий Викторович, я, конечно, не против того, чтобы человек, который несёт большую ответственность, хорошо отдохнул. Получше, чем все иные. Это нормально. Я б тоже обиделся, если б какой хмырь бездельный стоял вровень со мной. Не справедливо это было бы. Однако, как же это его товарищи по партии, — с одной стороны ставят его на столь высокий и ответственный пост, доверяют, значит, а с другой стороны, — подслушивают, какие звуки издаёт он в спальне или в туалете, к примеру. Выходит никакие они не единомышленники, как сказано в уставе партии, а разбойники, которые не доверяют друг другу».
«Во-от оно что! Опять тебя одолевают сомнения и вредные для тебя мысли, Афанасий! Простак ты! Впрочем, как и весь наш народ… Нет, пожалуй, не весь, — подумав, продолжает Анатолий Викторович, — А то по тюрьмам одни уголовники и сидели бы. Я тебе сколько раз говорил, брось напрягать свои мозги, в дурдом попадёшь. Ты же предрасположен!» — «Ладно, Анатолий Викторович, не буду. Только вы мне ответьте начистоту. Честно. Не заложу. Вы — то сами верите во всё это?» — «Знаю, что не заложишь. Иначе бы не вёл с тобой никаких бесед. Не было бы у нас дружеских отношений, как нынче говорят.
Что же касается твоего вопроса, если честно, мыслящий человек не может в «это» верить. По крайней мере, в большую часть. Слишком много противоречий. И количество их со временем увеличивается. Так, была гипотеза. Даже на рабочую не вытянула, хоть и тянули усердно. Как бы тебе это лучше объяснить, — результат решения задачи «подтягивали» под ответ, указанный на последней страничке учебника. Понял?» — «Понял». — «Раньше верил. Да и поумней меня верили. Кто по незнанию, кто просто верил. Как раньше в Бога верили. Ведь в партию я вступил в 43-м. На фронте. Это двойной риск. Коммунистов и евреев немцы стреляли на месте. В плен не брали.
