Я расставила на полу тринадцать черных свечей, горевших темным немигающим пламенем. Символы смерти. Кончиком серебряного ритуального ножа начертила пентаграмму, проверила, чуть подправила углы. Внутри пентаграммы начертила еще одну, звезду с шестью лучами, на остриях которых положила семена растений, косточки фруктов, морскую раковину, перо птицы, кожу змеи и прядь волос — символы жизни. Затем разделась донага, натерла тело специальной остро пахнущей смесью, легла в центр пентаграммы, положила на лоб пустой амулет, позволив концам кожаного шнурка лежать на полу, путаясь в моих распущенных волосах. И наполовину провалилась в серый мир.
Время перестало иметь значение. Магия текла сквозь мое тело, сплетаясь в запутанные узоры, управляемое ясным, нацеленным как стрела, сознанием. Впервые я составляла заклятие из трех существующих, меняя компоненты, разрывая устоявшиеся за века связки, добавляя новое, основываясь лишь на интуиции. Как художник, седьмым чувством чувствующий, какого оттенка краску накладывать на холст. На короткое, ослепительное мгновение, я стала стихией, самой жизнью, самой смертью, воплощением силы. С губ срывались отрывистые слова старых заклинаний, неизвестный язык новых составляющих, хриплый гимн рождению неведомого волшебства. Далекая часть сознания все это время контролировала бушевавшие в маленьком домике стихии, не допуская выплесков магии за пределы пентаграмм, а так же сохранение маскировки моей ауры.
Я распахнула глаза. За окном светило яркое дневное солнце, сообщившее мне, что я колдовала как минимум почти сутки. Резерв был наполовину пуст, тело ослабло, так что я с трудом встала с пола. Свечи превратились в расплавленные восковые лужицы, символы жизни стали пеплом, пентаграммы стерлись. Сделав усилие, я зачистила остатки следов с помощью нехитрого заклинания, от которого, впрочем, меня чуть не вывернуло наизнанку от слабости и головокружения. Может, прошло больше суток? Небо, только бы я не опоздала к сроку, а то ведь с Даррена станется притащиться сюда меня спасать неизвестно от чего!
Я лихорадочно заметалась по дому, где как назло не было ни часов, ни календаря. Свои собственные часы я в очередной раз где-то посеяла, дни недели сами определялись сменами дня и ночи. Вот хмыр! И поесть нечего.
Я натянула на себя платье и плащ, всунула ноги в сапожки, выбежала на улицу, не забыв захватить сумку и кусок черствого хлеба со стола. Надо было торопиться в замок Даррена, пусть даже я приду раньше, это было бы еще несказанной удачей. Зря я отпустила лошадку, на которой добралась сюда. Съеденный хлеб и несколько горстей сладких ягод, сорванных по дороге, только разожгли зверский аппетит. Да что же это такое, боевой маг не должен быть рабом своего желудка! Я ослабила чувствительность тканей в районе пустого органа пищеварения, стало чуть легче.
Солнце клонилось к закату, оставалось идти почти час, когда я вышла на довольно широкий наезженный тракт. Отлично.
— Что это такая цыпочка делает одна в лесу? — голос мне не понравился, как и его обладатель, небритый похмельный бандит с черными зубами. То, что он стоял, опираясь на простенький, но от этого не менее опасный меч, симпатии к нему не прибавило.
— Соскучилась, наверное, по горячим мужским объятиям, — предположил у меня за спиной второй голос, ничуть не лучше первого.
Я обернулась: за спиной из-за кустов вылезла пятерка чумазых бандитов, один колоритней другого. Вас только мне не хватало на мою усталую больную голову.
— Так мы ж нашу дамочку уважим, согреем и утешим, — загоготал один из них, делая многозначительные движения бедрами. — Только меч тебе ни к чему, детка, все равно не умеешь пользоваться, отдай его Большому Като, будь паинькой!
— Ребята, — сказала я им, перекидывая сумку на спину, где была закреплена в ножнах катана, — давайте договоримся: вы мне отдадите все, что у вас есть съестного, а я вас отпущу живыми и почти здоровыми?
Ребята заржали как кони, хотя ничего прочего я от них и не ожидала, в принципе.
Пришлось доставать меч.
— Хмыр, ну почему вы не пошли искать компанию и наживу на другом тракте, а? — сказала я, рисуя острием серебристые восьмерки. После долгой волшбы тело плохо слушалось и было словно тряпичным.
— Парни, она упирается! — парочка бандюков попроворней попытались напасть, но разлетелись в стороны, получив отпор, неожиданный для хрупкой барышни.
Остальные прониклись: до них дошло, что простая селянка не смогла бы повторить подобные приемы, и стали атаковать уже серьезней. Такие противники — неопрятное мужичье, толком не умеющее владеть нормальными техниками боя, с признаками дурных болезней на необремененных интеллектом лицах — не помеха боевому магу. Зато шестеро сильных мужиков, как оказалось, вполне могли стать помехой истощенной от голода и колдовства магичке.
