Бориска отупело глядел на сопку, пока человек не превратился в гиганта и не расплылся. Татарин протер глаза, человека на сопке не было.
В этот день Бориска впервые не работал в шурфах, а сделал новый тайник и перепрятал мешочки.
Вечером он поднялся на сопку. За кустом стланика снег был вытоптан, а в распадок убегала старая, накатанная лыжня.
Так вот оно что! За ним кто-то постоянно следит.
Бориска совсем лишился покоя. Теперь привычный шорох белки, свист крыльев куропаток, треск сучка — все заставляло его шарахаться.
…Устало брел Гермоген по накатанной лыжне. Мороз высушил снег, и он рассыпался под лыжами, точно песок. Неспокойно было на душе старика. С самой осени он следил за зимовьем чужого человека и каждый раз уходил незамеченным, а вот сегодня они увидели друг друга.
Как только Гермоген это понял, он затаился в кустах и день ждал, как будет вести себя человек. Вечером он увидел, как настороженно Бориска поднимался на сопку. Лицо его было страшным, в руках поблескивал топор.
Непонятное творилось в тайге. Макар нашел замерзающего человека в мертвом распадке. Зачем он забрел туда, где не проходит тропа? Там ветер леденит все живое. Громов говорил, что завел его туда Дух Леса и наказал.
У своей юрты старик увидел нарты Слепцова. В юрте было жарко. Миколка и Маша свежевали зайца. Гермоген поздоровался со стариком и взглянул на девушку.
— Выросла, пожалуй. А глаза, как у молодой важенки, — пошутил он и спросил Слепцова: — Куда собрался?
— Девку в Таскан везу. Может, и верно оленевод возьмет себе в жены сироту? — Слепцов взял уголек из очага и долго раскуривал трубку. — У Громова есть все.
— Нет только моих слез! — гневно вставила Маша.
Гермоген наполнил чайник и стукнул по ведру. Миколка побежал за водой. Послышался собачий лай. К юрте подкатила упряжка. Человек в тулупе ввалился в дверь.
— Принимай гостей, милейший. А ну, Пак, доставай угощение доброму хозяину! — Гость снял тулуп. Это был ольский купец Попов.
— Это мой кладовщик с Буянды. Славный малый, — представил корейца купец, выкладывая на стол закуски, флягу.
— Садись, догор, хозяйничай. Погреемся и друзьями будем.
А над тайгой разгоралась полярная ночь. По небу метались светящиеся сполохи. Снег вспыхивал, искрился и гас…
Бориска сидел на нарах с мешочком в руках. Он только что закончил мыть, и у него не было силы ни зажечь плошку, ни спрятать золото.
Но что это? Собачий визг, скрип нарт, и дверь загрохотала от ударов. Не помня себя, татарин вскочил, заметался по зимовью и, сунув мешочек под оленью шкуру на лежанке, вскинул топор и отбросил крючок.
— Да ты что? Никак ошалел? Брось! — отпрянул от двери Попов.
Бориска опустил руки.
— Да разве можно кидаться на первого встречного? — проворчал купец, но все же вперед пропустил корейца.
Бориска стоял взъерошенный, грязный.
— Ты совсем опустился. От одного вида оробеть можно, а тут еще топор. Разве так встречают добрых людей? Подбросил бы дровишек. Видишь, продрогли до костей, — ласково говорил Попов, с опаской поглядывая на свирепое, обросшее седыми клочьями лицо татарина.
Миролюбивый тон успокоил Бориску. Пока гости раздевались, он подложил дрова, засветил плошку.
— Эге-е?! Да ты не напрасно, милейший, проводил тут время? — Глаза Попова резво бегали по зимовью. — Уж не в этом ли корыте промываешь? Научил бы?
Бориска вздрогнул.
— Ну зачем же делать такие ужасные глаза? — Попов вытер руки и захлопотал над мешками. — Садись, бедолага. Отощал как. — Он ласково толкнул татарина в бок.
— Волоки, Пак, все, что есть. Мясо давай, чеснок, колбасы.
Кореец разложил припасы на столе.
Татарин несмело сел на нары, взял стопку.
— Давай первый, — предложил купцу.
Попов одним махом выпил спирт и сладко сощурился. Выпил и Бориска. Пожалуй, неплохой человек, подумал Бориска, чувствуя, как тепло расползалось по груди.
— За твое здоровье! Дай бог, — чокнулся купец.
— Зачем мой? Давай твой лучше.
Бориска приглядывался к купцу, и добрые намерения рождались в его душе. Не предложить ли развернуть общее дело? Тут хватит на всех.
Всю ночь они просидели за столом. Стосковался татарин по живому человеку.
Ему хотелось начать разговор, но разговора он так и не начал: какой-то страх его удерживал.
— А теперь выпьем за то, — Попов прищурился, — что хозяин припрятал, пока гости ломились в дверь.
Татарин невольно бросил взгляд на нары, но не успел он и сообразить, как купец проворно наклонился к оленьей шкуре и сунул под нее руку.
— Не тронь! Моя! — метнулся Бориска, но кореец оказался между ними.
— Ты чито? Твоя мало-мало тронь, моя мало-мало стреляй, — бесстрастно проговорил он, вытаскивая из кармана пистолет.
— Спокойно, милейшие! Спокойненько! — весело засмеялся Попов, подбросив на руке мешочек. — Мы все уладим как надо.
Бориска отошел к двери, сел на корточки и незаметно за спиной нащупал топор. По глазам купца он видел, что Попов из своих рук золота не выпустит.
— Расчет наличными по прежнему курсу! Эх, была не была, наброшу полтину на золотник, — Попов расстегнул сумку, выбросил на стол пачку денег и стал считать. — Ну вот и поладили. А теперь давай остальное.
