Тогда я увидел его — мальчишку, как мне показалось. Не смотря на летнюю жару, на нем было надето пальто, какие выдавались воспитанникам детдомов годах в пятидесятых — драповое, стоящее колом, с цигейковым воротником. Их-под засаленного до блеска воротника виднелся платок — зеленый, прошитый люрексом, в каких-то запредельных цветах. Такие были последним писком моды у дам бальзаковского возраста и привозились из Средней Азии. Купить такой для многих женщин было большой удачей. На ногах у бродяжки — в моей уже прожитой жизни его бы назвали бомжом — растоптанные ботинки, подошва которых прикручена проволокой. На вид не определишь, сколько ему лет. Засаленная мордочка могла принадлежать как подростку, так и взрослому человеку. Про таких обычно говорят: «Маленькая собачка до старости щенок»…
И вот сейчас ситуация повторяется. Снова этот бомжик, который смотрится подростком лет двенадцати, пробирается сквозь толпу. Идет, слегка подтанцовывая, жмурясь, перекатывая за щекой конфету. Иногда достает конфету пальцами, счастливо смотрит на нее и снова сует в рот.
Очередь порвалась, задвигалась, пропуская странное существо. Люди, увидев его, отстранялись или, вовсе, шарахались, усиливая царящую в зале суматоху. Некоторые, отшатнувшись, смущались, разглядев под слоями грязи и тряпья подростка. Другие, напротив, брезгливо морщились и старались отойти подальше. А пацан шел вперед и, казалось, никого не замечал. Его голова судорожно подергивалась, плечи поднимались и опускались, руки взлетали, замирали на миг, потом падали и снова волной взлетали вверх. Казалось, что бродяжка был фантастической, нездешней птицей, случайно залетевшей к недобрым людям.
Замурзанное личико под большой стеганной шапкой напоминало мордочку зверька. Острое, клинышком, оно было обтянуто сморщенной, стариковской кожей. Но глаза его светились — ясные-ясные, огромные, ярко-голубые. Бродяжка самозабвенно напевал что-то, нечленораздельные звуки складывались в непонятные слова, а танцующая походка напоминала движения паралитика.
ДЦП? — предположил я. Возможно. Я действительно видел этого человечка в своей прошлой жизни. Тогда, присоединившись к Вальку, который, наконец-то отыскал знакомого таксиста, я курил, ожидая, пока мой ушлый друг договорится о цене.
Неподалеку грузный красномордый мужик с копной темных кудрей, стоя рядом с черной «Волгой», собрался перекусить. Он положил на капот пачку печенья, поставил рядом треугольный пакет кефира и рылся в карманах, пытаясь что-то отыскать. К нему подошла девушка, видимо, знакомая. Детина приобнял ее и что-то зашептал, склонившись к уху. Девица благосклонно хихикала. Я особо не обращал на них внимания, но девушка оглянулась, и я с удивлением узнал в ней свою бывшую одноклассницу. Та тоже узнала меня, высвободилась из медвежьих объятий красномордого и быстро растворилась в толпе на посадочных платформах.
— Вот бля… — выругался вслед красномордый и повернулся за едой. Но рука наткнулась на пустое место — кефир и печенье исчезли с капота.
— Гаденыш! Зашибу паршивца! — По бабьи повизгивая, заорал таксист.
Он метнулся за машину и тут же из-за черного бока «Волги» вылетел вот этот самый бомжик, на которого я смотрю сейчас, второй раз оказавшись двадцатилетним Владом Агеевым. Насколько я помню, бродяжка голоден и сейчас его едва не убьет озверевший водила.
Тогда, в моей первой жизни, футбольным мячом вылетев из-за машины, он скорчился в луже, подтянул колени к животу и обхватил голову руками. Шапка слетела, валялась рядом.
— Никола, уймись! — Закричал кто-то из таксистов.
Но тот будто не слышал. Он несколько раз пнул тщедушного человечка ногой, обутой в тяжелый чехословацкий ботинок. Я подбежал к ним, краем сознания отметив, что бродяжка даже не закричал от боли, напротив, продолжал улыбаться — все так же безмятежно, и от этого нереально жутко.
Прекрасно помню, как меня тогда охватила ярость. Бить маленьких, обижать тех, кто слабее и уж совсем нерушимое — лежачего не бьют… А таксист увлекся.
Я ударил — и мужик осел в ту самую лужу, в которой только что улыбался маленький бомжик. Из-под его широкого зада поплыли кефирные разводы.
— Сука, сука, сука, — плача, проскулил таксист. Я замахнулся, ударил. Раз, еще…
Как ни странно, избиение таксиста прекратил оборвыш. Он подковылял к «Волге», погладил пальцами капот, потом перешел к двери со стороны водителя, все так же ласково поглаживая машину.
— Бедненькая! — Почти причитал он. — Тебе больно будет! Здесь ударишься, здесь тоже, и здесь…
— Замолчи, Христа ради замолчи! — Взвыл таксист, а бродяжка, повернувшись к нему, вдруг сказал:
— У тебя черт за спиной. — Потом посмотрел на меня, застывшего с поднятой рукой и сжатым кулаком. — У тебя тоже черт за спиной, но ты с ним договоришься.
