Я прекрасно понял, какой радостью было для Очибата заполучить к себе Олега — русского, который играл в «дурака» едва ли не с детского сада. Олег становится постоянным партнёром по карточной игре — и всегда выигрывает. Так он выиграл щенка. Старик помогал его дрессировать, давал советы: «Ты его должен только сам воспитывать. Никому не позволяй его погладить. Кормить тоже только сам. Пока глаза не открылись, воспитывай. Сам молоко давай. Он другой человек не должен знать. Хороший араатай, видишь третий-четвертый глаз какой ясный?» — и показывает на желтые точки над глазами — единственные светлые пятна на черной мордочке щенка.
Стойбище собирается откочевывать. Сыновья с семьями снимаются, но небольшую часть стада оставляют на старом месте под присмотром деда и русского. И собак. Так проходит лето. Ближе к осени Олег позволяет старику выиграть у него в карты. Старик говорит, что «орус» поддался, но это не оскорбление — он доставил большую радость. И всё время доставлял радость, играя с ним в карты. Сказал, что собирается гнать стадо к основной отаре, а его «забудет» здесь. Скажет Церэну, что волки съели, а волков действительно много развелось. Показывает, куда и как уходить. Даёт на первое время провизию и помогает нарисовать карту. Прощается с партнером по карточным играм, теребит собаку. Банхар, хороший представитель породы монгольских волкодавов, порыкивая, все же терпит ласку старика…
— Меня когда волки во-о-он туда, — монах показывает в сторону озера и гор за ним, — загнали, он с ними сцепился, а я ушел. Не специально даже — просто так получилось. Но — солнце взойдет, ты сам все увидишь. А сейчас спать надо. Дежурство не понадобится, с моим Амиром теперь никто не подойдет и близко к лагерю. И машину спокойно оставим — никого не подпустит. Монголы точно не подойдут к тому, что банхар охраняет…
И он заснул. Пес лег рядом, вытянул лапы, положил голову на грудь хозяину.
Я заглянул в палатку. Петр поленился залезть в спальник, раскинулся поперек, натянув на себя спальный мешок вместо одеяла. Вздохнув, вернулся к машине. Всяко лучше высплюсь, чем под его паровозный храп. Разложил сиденье, вытянулся и заснул — мгновенно. Проснулся от тишины. Опустил стекло — в салон ворвалась утренняя горная свежесть. Прохладный воздух, пахнущий полынью и пылью бескрайних пространств бодрил.
Вышел из машины, размялся. Озеро спокойно — абсолютное зеркало, в котором тонут, отражаясь в водной глади, суровые вершины монгольского Алтая.
Олег уже на ногах. Он, как всегда, безмолвен и собран, как зверь, в любой момент готовый к прыжку. Зная его историю, уже не задаю себе вопросов, почему он такой. Подозреваю, что вчера наш проводник рассказал мне самую малую часть того, что ему пришлось пережить.
Посмотрел на Олега. Стоит на берегу, голый, одежда аккуратно сложена неподалеку. Расслаблен, смотрит на воду так, будто сверяет с ней свои мысли. Вдруг резко, из состояния расслабленности в прыжок. Мышцы на его спине играют от холода, но он уходит под воду с головой, чтобы через мгновенье всплыть. Плывет мощным, безжалостным кролем, который рвет идеальную водную гладь на части. Следом за ним в воду ворвался Амир и поплыл. Понимаю, после столь долгой разлуки, пес не хотел оставлять хозяина ни на минуту. Хатико монгольского разлива, йолки!
— Безумству храбрых поем мы песню, но — б-ррр! — слышу я хриплый голос Петра.
Пока я смотрел, как плывет Олег, он вылез из палатки и теперь стоял рядом, кутаясь в спальник. Вихры на голове ботаника напоминали старое воронье гнездо. Его лицо, обычно умное или растерянное, сейчас сморщилось от отвращения — к утру вообще и к раннему подъему в частности. Странно, буквально вчера он восторгался рассветом, что сейчас-то случилось?
— Нормальные люди по утрам кофе пьют, — проворчал Петр. — А ненормальные в ледяную воду лезут. Это же гарантированный цистит!
Я молча вернулся к машине, отыскал в багажнике и протянул ему термос. В очередной раз отметил, что Петр — блестящий ученый, знаток петроглифов и наскальной живописи, историю чувствует так, будто сам жил во все эти доисторические времена. И это помимо математики и физики, химии и бог еще знает чего. Подумал, что его мозг настолько занят другими реальностями и древними эпохами, цифрами, формулами, гипотезами и версиями, что на текущий момент у Петра просто не остается ресурсов. Даже не знаю, его гениальность — это дар или проклятье?
Ботаник схватил термос, налил себе чая и жадно отхлебнул. Заметил, что его бьет дрожь — со сна.
Я выгрузил из машины рюкзаки. Рюкзак с провизией отставил в сторону. Из своего выложил лишнее, кейс с телефоном уложил так, чтобы ненароком не стукнуть об скалу, чтобы не пострадал, даже если рюкзак упадет с высоты. знал, что корпус бронированный, но все же…
Олег вылез из воды, растерся жестким полотенцем. Когда он подошел к нам, я уже закончил со своим рюкзаком. Петр, ворча, перебирал вещи в своем.
— Петр, палатку не волочи по земле, — советую напарнику.
— А?.. Да, конечно, — ботаник лихорадочно сминает ткань, пытаясь запихнуть ее в чехол.
