— Вот я и говорю — не подумали про собак. Они не лают, не рычат — молча начинают рвать. Одна собака может на равных биться с тремя—четырьмя волками и победить их. Но в городе они разленившиеся, заелись на хозяйских харчах. Мы ночью выбрались, луна поздно взошла. Не сразу собак заметили, уже за город вышли. Идут за нами стаей, молча. Глаза в темноте горят. Так бы может и ушли, но Макар ногу травмировал. Перелом. Идти не может, тащил его на себе. Светало, холод собачий — время осень, а я взмок, так мне жарко было. Сделали привал, я пошел поесть поискать — речушка неподалеку, рыбы в ней полно. Монголы вообще рыбу не едят… Но — нашли нас. Меня обратно в яму…
— А Макар?
— И Макара тоже. У него ногу разбарабанило. Температура поднялась. Я неделю как мог — выхаживал. Так и умер там — в монгольской яме. А я потом рабом у Церэна был, полтора года, пока сбежать получилось.
— Ничего себе, Монголия — почти советская республика, как такое вообще возможно было в то время? Власти вообще что ли никакой не было?
— Почему не было. Была… Церэн и был властью. Потом уже я узнал, что наш прапор, Виталя, попросту продал нас с Макаром — за то золото, что мы сами же и намыли… Но — дело прошлое, — лицо монаха снова превратилось в бронзовую маску.
Я больше вопросов не задавал, а он ничего не сказал. Отошел от костра на пару метров, сел в позу лотоса, взял в руки четки и загудел: «Ом-ммм»…
В костре потрескивали поленья, выбрасывая сноп искр в воздух, и светящиеся глаза зверя я сначала принял за искры.
Что-то мелькнуло на периферии зрения — сгусток тьмы темнее самой ночи. Короткий рык и стремительный рывок — белоснежные клыки, горящие глаза. Еще мгновенье — монах опрокинут на спину, порванные четки мелким горохом осыпаются в траву…
Тело отреагировало мгновенно. Я не успел ничего подумать, просто прыгнул на зверя. Мелькнуло: только бы не загрыз! Уже видел, как сейчас вцеплюсь в эту тварь — кем бы она ни была — и оттащу ее от Олега.
Но услышал нечто абсурдное и, погасив инерцию прыжка, кувыркнулся, растянувшись рядом.
Из шевелящейся кучи доносилось счастливое повизгивание — высокое, довольное, словно его издавал резвящийся щенок. И следом голос Олега, в котором слышалась нежность:
— Живой… Амирка мой, живой… Малыш, я думал, тебя тогда волки загрызли.
Я встал, ноги вросли в землю. Мозг отказывался складывать все это в одну картину.
— Ну, кто у меня хороший пес? Кто моя умница? Надо же, не забыл, — ворковал монах. — Хороший мальчик! Шрамов-то сколько… Верил что волки тобой подавятся! И подавились, да ведь? Амирка!
Я подошел ближе и просто стоял и смотрел, как он тискает огромного, лохматого пса.
— Весело с тобой, — проворчал я. — В следующий раз предупреждай, сколько у тебя тут домашних зверушек бегает по горам. Если ты еще кошечек любишь, то уточни — пантера, снежный барс или какая-нибудь рысь. Чтобы я не шмальнул ненароком.
Олег подошел к костру, раскинул брезент и лег — на спину, как обычно. Собака села рядом. Бросила на меня подозрительный взгляд, но, увидев, что хозяин не реагирует, тут же потеряла ко мне интерес.
— Я когда сбежал, то этот со мной увязался. Я его воспитывал сам, еще со щенков. Пока овец Церэна пас. Там пастух — старик, русский неплохо знал. Я с ним монгольский выучил. Старик совсем сухой, но не слишком старый, крепкий. С ним двое сыновей стада пасли, с невестками. Тут же юрты стояли и куча ребятишек вокруг. Я со стариком юрту делил. А у него была страстишка — любил в картишки перекинуться. Рассказывал, что раньше жил в Ховде, окончил советский техникум, выучился на фельдшера, потом в Улан-Батор переехал. Но там повздорил с партийными бонзами и вернулся на родину. Потом времена изменились, теперь вот пасёт овец. Сыновей своих назвал Энебиш и Тербиш — «тот» и «не тот» — чтобы оберечь от злых духов. А самого старика Очибатом звали. Переводится так: сильный, как гром. Так вот, я этого пса еще щенком у него в карты выиграл. Самому смешно — играли в дурака!
Я слушал Олега с интересом. Он рассказывал сухо, но так образно, что буквально видел его рассказ. Словно смотрел художественный фильм и на экране видел старого монгола. Сыновья его пасут овец Церэна, а он помогает — не помогает, но при них живёт. Лечит — хоть и всего лишь фельдшер, но плюсом знание трав и народной медицины. Этого хватает на стойбище — всех больных с соседних стойбищ к нему везут. Ещё в советское время Очибат научился играть в «дурака». Но в Монголии играть ему не с кем: во-первых, некогда сыновьям, а во-вторых, у монголов карточные игры в ходу, но очень сложные — что-то типа маджонга или го. А «дурак» вызывает у настоящих игроков пренебрежение.
