Взял авторучку, сунул между листов ежедневника и направился в кабинет Мордюкова. По утрам это помещение превращалось в небольшой зал для совещаний. Руководители подразделений уже расселись по стульям, выставленным вдоль стен: СО, ОД, ППС, ГАИ, Штаб, ОК, участковые, и прочие труженики невидимого фронта. Морда, видно, любил массовку.
Так было и в моё время. Только раньше собирались пару раз в неделю, расширенным составом, по делу. А сейчас — утром и вечером, как на работу и с работы. Работать некогда, только и успевай бегать по планёркам. Любой уважающий себя начальник теперь устраивал совещания при каждом чихе. Чтобы в главке про него говорили: «Семен Алексеевич контролирует, задачи ставит, на месте не сидит, всё держит в кулаке!» Молодец, мол.
Только хоть засовещайся тут, а толку? Преступления сами себя не раскроют, дела в суд сами не пойдут, а жулики без должной работы с ними ни в чём не сознаются. И вот на фоне этой декоративной суеты все продолжали имитировать бурную деятельность, стараясь выглядеть деловито. Хотя внутри у каждого уже кипело от таких дураковок.
Планёрка началась по стандарту — с зачитывания суточной сводки. Сонный дежурный, отмотавший ночь, бубнил в пол, перебирая листок с происшествиями: бытовуха, угоны, драки, мелкие кражи. Остальные слушали вполуха, кто в телефоне копался, кто авторучку теребил. А я — наоборот. Слушал внимательно.
Мне всё было интересно. И про сломанную дверь в кинотеатре, и про хулиганов у общежития техникума, и уж тем более — про дела посерьёзнее. Хороший опер всегда держит руку на пульсе, впитывает всё, даже, казалось бы, лишнее. Никогда не знаешь, какая мелочь всплывёт потом в большом деле. И потом, мне ещё нужно прислушаться к этому новому времени, не потерять его пульс. Этого тебе никто в заключении не напишет, ни один осведомитель не донесёт…
Не успел дежурный дочитать до конца, как в дверь резко и громко постучали.
— Разрешите⁈ — в кабинет буквально вкатился новый дежурный, сменивший ночного. Лицо мокрое от пота, рубашка прилипла, дыхание сбилось.
— Белкин? — оторвался от смартфона Мордюков, нахмурился. — Ты чего, не видишь? Планёрка идёт.
— Товарищ полковник… — дежурный вытер лоб тыльной стороной ладони. — У нас ЧП.
В комнате повисло напряжение. Все взгляды — на Мордюкова. Тот положил телефон на стол, откинулся на спинку кресла.
— Что случилось? — голос уже был не такой раздражённый, с тревогой. Понял, что дело пахнет керосином.
— В изоляторе нашем… — выдохнул Белкин. — Труп…
— Труп⁈ Этого нам ещё не хватало! — рявкнул Мордюков и с такой силой хлопнул по столу кулаком, что подпрыгнула и откатилась авторучка. — Кто⁈
— Арестованный Рябинин, — ответил Белкин, вытянувшись в струнку. — Черепно-мозговая травма, кажись.
— Ну что ты сопли жуешь? Говори! Как, когда?
— Ну-у… Со слов дежурного по ИВС Чистякова — поскользнулся и ударился головой о… о парашу… извиняюсь. Ну, об железо. Не знаю, как правильно называется… Она же в пол вмонтирована, не стульчак.
— Несчастный случай? — Мордюков вскинул брови. — Так и говори! А то труп, труп!
— Не могу знать, товарищ полковник. Чистяков сообщил только это, я сразу к вам.
— Все свободны! — рявкнул начальник и, поднимаясь, бросил своим замам: — Александр Сергеевич, Валерий Петрович — со мной! Посмотрим, что там за цирк.
Замы задвигались, собирая бумаги и блокноты. Остальные тоже потянулись к двери, облегчённо переглядываясь. Планёрка закончилась быстро и неожиданно, а мёртвый арестант в ИВС — не их головная боль.
Я встал со своего места, неторопливо вышел следом. Коридор-перешеек вёл к изолятору. Я быстро догнал Мордюкова, шагавшего в окружении замов.
— Семён Алексеевич! — окликнул я. — Разрешите с вами?
— Яровой? — Мордюков обернулся, недовольно скривился. — Что ты там забыл?
— Я его задерживал. Хочу посмотреть. Не верю, что он просто так умер. Слишком уж вовремя.
Он остановился на секунду, прищурился. На короткое время мы остались одни.
— Яровой, не до тебя сейчас. Иди занимайся своими бумажками…
Я решил его проверить на вшвость, вскрыть свои карты, будто доверяю ему. И проговорил:
— Думаю, это не просто случайность. Погибший Рябинин — ключевая фигура. Слишком много знал. Это не падение в сортире. Это зачистка.
Он помолчал. Лицо у него было озабоченное и злое. А я смотрел ему в глаза. Пытался понять: он ли тогда, в девяностых, подвёл меня под выстрел Валета? Он слил Геныча? Или просто струсил, когда всё пошло не по плану, и сбежал, потому что был пацаном нестреляным? Ведь крысу я так и не нашел пока.
Палыч доказал свою верность. Пуля в бедро — не театральная постановка. А Сёма Мордюков тогда сбежал. Оставил. Смалодушничал? Или исполнил чей-то приказ? А может, он сам приказывал?
— Не мели чепухи, Яровой, — Мордюков напрягся. — Конечно, несчастный случай. Ты что, серьёзно думаешь, кто-то станет устранять задержанного в изоляторе, прямо под камерами видеонаблюдения?
— Видеонаблюдения? — переспросил я.
