Анастасия Егоровна сидела словно каменная статуя. А потом тихо проговорила:
— Мария… а ты вообще… готовить умеешь?
Когда семейный вечер подошёл к концу, мы с Машкой, как путняя пара, взявшись за руки, вышли в прихожую провожать родителей. Улыбались искренне. Оно и понятно — радовались, что встреча, наконец, закончилась.
— Ну всё, до свидания, — мать обулась, прихватила сумку и будто нехотя обняла меня одной рукой, коснувшись плеча. Еле-еле. Как будто стеснялась нежностей. — Сын, мы поехали, на электричку успеть надо. Маша, ты его не забывай кормить. Овощи на рынке бери, не в магазине. Я тебе все свои рецепты скину… Ты есть в «Одноклассниках»?
— Где?.. А, да… Зарегистрируюсь, — поспешно закивала Машка.
— И ещё… — Анастасия Егоровна вскинула палец, как на уроке. — Форточки ночью не открывай в разных комнатах. У Максима почки может продуть. И чтобы кепку носил — голову не напекло бы. Лето ведь.
— Не волнуйся, мам, у меня есть кепка. С кокардой, — хмыкнул я.
— Сережа, ну ты что там возишься⁈ — бросила мать в сторону супруга, который разбирался со шнурками. — Всё, я пошла. Фух, жарко у вас. Проветрили бы хоть… Пока!
Анастасия Егоровна вышла.
Батя только тогда оторвался от шнурков и поднял на меня многозначительный взгляд, будто что-то хотел сказать. Что-то своё, важное. Ладно, понял.
Выдернул руку из Машкиной ладони, легонько хлопнул её по попе:
— Машунь, глянь, пожалуйста, во сколько там футбол начинается.
Другого в голову не пришло, но Машка-то тоже не дурочка, сообразительная.
— Ага, сейчас! — отозвалась она и ушла в комнату.
Мы остались с отцом вдвоём. Отец прикрыл квартирную дверь, оставив щелку, прислушиваясь, и мы оба замерли. Снаружи уже удалялся быстрый цокот каблуков на лестничном марше — Анастасия Егоровна отступала. Словно гарнизон от крепости после короткой, но ожесточённой осады.
— Молодец, сын, — негромко выдохнул батя, косясь на дверь, будто опасался, что она сейчас распахнётся. — Я всегда верил в тебя… Ты это… Молодец. Сам всю жизнь мечтал погоны носить, но родители в свое время не разрешили. Только матери не говори, что я это, так сказать, одобряю твоё занятие. Ну… службу, то есть. Лады?
— Первое правило бойцовского клуба — никому не рассказывать о бойцовском клубе, — кивнул я и ухмыльнулся, вспомнив цитату из одной занимательной книжки из моего времени, по которой потом, вроде, даже фильм сняли, но это уже подсказывала память Максимки. — Ты тоже молодец, батя. Дал дрозда.
Пожали друг другу руки. Крепко, по-мужски.
— Пока, — сказал он, выпрямляясь.
— Держись там, — ответил я.
Закрыл за ним дверь, повернул замок. Щёлкнуло.
Всё! Фух… Контакт случился. Штирлиц не провалился.
Позади появилась Машка.
— А ты клёво целуешься, — улыбнулась она, прислонившись к косяку и выставив бедро. — У тебя точно не было подружки? Где целоваться научился?
— На помидорках тренировался, — пожал я плечами.
— На… помидорках? — аккуратные брови соседки встали домиком.
— Угу. За поддержку спасибо. Ты это… халат переодень, — глянул я на неё и подмигнул. — Тот коротыш мне больше нравился.
— Ага… — пробормотала она, вдруг как-то немного растерянно. Щёки вспыхнули румянцем. — А ты… изменился, Макс.
Сказала — и упорхнула переодеваться.
г. Новознаменск. Центр реабилитации медико-санитарной части УМВД.
Кобра сидела на лавочке больничного скверика. Щурила глаза солнышку, с наслаждением откинувшись на деревянную спинку.
— Ну привет, это тебе витаминчики, — рядом с Коброй на лавочку опустилась сетка с апельсинами.
Она открыла глаза. Перед ней стоял и улыбался респектабельный и статный мужчина лет сорока, но слишком чистый, слишком ухоженный — от идеально уложенных волос до белоснежных зубов. Всё в нём говорило: «я — подарок». В модных очках с оправой без углов. Брендовый летний костюм оттенка дымчатой мяты. Из-под пиджака — белоснежная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами. Дорогие часы с золотым браслетом поблёскивали на запястье, на ногах отражали солнце безупречные туфли Salvatore Ferragamo. И лёгкий, почти незаметный аромат дорогого одеколона.
Он присел на лавочку рядом с Коброй, небрежно закинул ногу на ногу и попытался приобнять её за плечи.
— Соколов… — поморщилась Кобра, отстранившись. — Ведь так хорошо день начинался.
— Это тебе, — он протянул сетку с апельсинами, будто вручал трофей.
— Серьёзно? — Кобра скривилась. — Соколов, я по-твоему, больная?
— Ну-у… ты же лечишься…
— Это тебе лечиться надо, — отрезала она. — Я апельсины не ем. Мог бы уже запомнить.
— Вот я дурак… Прости. Но у меня есть кое-что ещё, — с немного деланым раскаянием улыбнулся он.
Он небрежно швырнул сетку апельсинов в мусорку у лавки и достал из внутреннего кармана пиджака бархатную коробочку. Красную. Маленькую.
— Оксан… Знаешь, я тут долго думал… Мы не с того начали. То есть с того, но как-то все у нас пошло наперекосяк.
— Наперекосяк? Это когда я тебя с секретуткой твоей застукала, вот это ты называешь — «наперекосяк»?
— Каюсь… бес попутал. Но, знаешь, я готов меняться, ради тебя, я готов загладить вину… вот.
