— Максим? Это вы… то есть, это вы из полиции? — Мехельсон с некоторым замешательством таращил глаза, явно пытаясь сообразить, как ему теперь себя вести. — Да нет же! Не может быть. Вы — хороший. Ха! Здорово вы меня разыграли, прямо классика жанра…
— Это не розыгрыш, Савелий Натанович, — я продемонстрировал удостоверение, дав ему разглядеть его во всех подробностях. — Уголовный розыск. Разреши-ка, я войду.
И, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. Дверь тяжело захлопнулась, а я оказался в комнате, больше напоминавшей лавку старьёвщика, нежели место обитания современного человека. В помещении царил полнейший бардак, лишь издали напоминающий творческий беспорядок. Комната была перегорожена пополам пёстрой занавеской, создававшей иллюзию двух отдельных пространств. В одном отделении, подобии кухни, стоял старый холодильник «Саратов» и шаткий стол с кипами грязной посуды. В другой части царила атмосфера, напоминающая о творческой мастерской: на стенах висели картины в старых позолоченных рамах, под ними навалены стопки книг, начиная от Жоржа Сименона и заканчивая потрёпанными томиками Ахматовой и Бродского. Повсюду стояли и лежали разномастные скульптурки, бюсты, сувениры, какие-то безделушки и кипы пожелтевших газет. На стене висел старый велосипед с проржавевшими спицами. В воздухе стоял стойкий запах перегара, пыли и давно не проветриваемого помещения.
Среди всего этого хаоса стоял хозяин — Савелий Натанович Мехельсон. В драных тапочках, потрёпанном халате с жирными пятнами и всклокоченной седеющей гривой волос. Под глазом у поэта красовался свежий синяк — явно подарок со вчерашней ночи.
— Ну что, заявление писать будешь? — я с усмешкой кивнул на его фингал. — Кто тебе фейс начистил?
— Нет-нет, никаких претензий! — сразу всполошился Савелий Натанович, виновато вскинув руки. — Сам виноват, вчера перебрал…
— Да ладно, шучу я. Я не по бытовухе к тебе, а по более важному делу.
— Максим, я не могу поверить, что вы из этих… — Мехельсон неопределённо покрутил пальцем в воздухе, словно подозревал меня в членстве в каком-то тайном обществе или секте.
— Савелий Натанович, у каждого свои недостатки, — с иронией произнёс я, медленно осматривая стол, заваленный бутылками от вполне приличного пуэрто, виски и текилы. — Смотрю, ты неплохо устроился, нигде не работаешь, а выпивку берёшь дорогую.
— Ну как же не работаю? Я стихи свои продаю! — с пафосом заявил поэт и даже выпрямился.
— А вот это не надо мне заливать… — начал я, но он меня уже не слушал.
— Хотите, я вам прочту новое? Конечно же, посвящается женщинам… — Савелий Натанович вдохнул полной грудью и торжественно начал:
'Вы так невинны и наивны,
А я — ужасный человек.
Боюсь просить у вас взаимность,
Но свято верю в сладкий грех…'
— Браво, — хлопнул я в ладоши. — Но разговор сейчас не о твоих стихах. Скажи лучше, когда ты последний раз видел Кабана?
— Кабана?
— Андрея Владимировича Шустова, — уточнил я.
— Этого пренеприятнейшего субъекта, от которого вы меня сами же и спасли? — удивлённо вскинул брови Савелий Натанович.
— Да, того самого, который хотел тебе морду набить за то, что ты спал с его женой.
— Ах, Натали… утоли мои печали, Натали… — театрально протянул Мехельсон. — Теперь она вдова… Хотя в глазах его вместо скорби мелькнуло что-то вроде кобелиной радости.
— Получается, вдова, — кивнул я. — Так когда ты Кабана последний раз видел?
— Так с вами и видел! — уверенно ответил он.
— Точно? Ничего не путаешь?
— Точнее не бывает, клянусь своим пером и музой!
— С кем он общался? — допытывался я.
— Помилуйте, откуда же мне знать? Нас связывала лишь чертовка Натали!
— Понятно, — я прошёлся по комнате и наткнулся взглядом на старую гитару, висевшую на стене. Струны на ней были натянуты странно, в обратном порядке.
— Ты, оказывается, ещё и музыкант?
— Нет, я не волшебник, я только учусь, — отшутился Савелий Натанович. — Это подарок от Натали… супруги как раз-таки Кабана. Говорила, что я должен свои стихи на музыку переложить. Кабан гитару забросил, а она решила, что я достоин. Я женщин не обижаю и принимаю их дары с благодарностью. Но так и не освоил сей инструмент. Увы. Странная она какая-то, гитара эта, видите ли, струны перепутаны.
Я теперь уже внимательно осмотрел гитару:
— Они не перепутаны. Это гитара для левши.
— А-а-а, а я-то думаю, в чём дело? — удивился Савелий Натанович. — Ну, Кабан был левша.
— Откуда знаешь?
— А зачем бы ему гитара для левши была нужна иначе? — пожал он плечами.
— Логично, — согласился я. — Ладно, пиши лучше стишки и не бухай. Кстати, я тебе звонил, а ты трубку не брал.
— Ах, у меня новый номер сейчас…
— А тот зачем тогда давал? Чтобы никто не дозвонился?
— Простите, задолженность большая была, пришлось оператора сменить, — виновато пробормотал Мехельсон.
— А теперь, смотрю, дела пошли в гору, — я снова окинул взглядом бутылки. — Диктуй новый номер.
Он продиктовал, я же набрал и не только сохранил, но и убедился, что телефон зазвенел.
— Телефон новый, — заметил я. — Милое дело. Может, и мне стишки писать начать?
— Ох, не ерничайте, товарищ полицейский. Талант не каждому дан.
