Дамитра благоговейно держала в руках тяжеленное ружье. На всякий случай она сразу зарядила оружие, и больше всего опасалась в горячке боя забыть, как это делается. Про штык она не забудет… Девушка поудобнее перехватила оружие, мысленно прося послать победу… Нет, Великую Мать нельзя просить о таком. Впрочем, почему нельзя? Разве не Ее храмы оскверняли, не Ее жриц сжигали живьем, не запрещали молиться Ей? Да, Великая Мать милосердна — но и у Ее милосердия есть предел. Если собор и правда разрушила Она, значит, этот предел Клеомен перешел. И нет никакого греха в том, чтобы воздать убийцам по заслугам.
На всякий случай и чтобы не забыть, как это делается, Дамитра засыпала в ствол порох, забила пулю. Теперь достаточно было взвести курок, а потом плавно нажать, чтобы тяжелый свинцовый «орех» вылетел из ствола. Как учили, примкнула штык. Пригодится. Теперь можно было перевести дух перед отчаянным броском, послушать, что говорят вожди. Наверняка есть еще что-то, что они хотят сказать остальным…
Ее внимание привлек тот, кто поделился с язычниками оружием. Девушка вслушалась в слова предводителя Обращенных: он уже доказал, что слушать стоит.
— Видите пистоль? Как выстрелю — бегом на площадь, и дальше, на стену. Мы должны взять эту Аагхетову цитадель. Там — наши враги. Там тюрьма, где томятся сотни, а то и тысячи невинных. Таких же, как вы. Там — оружие. Там — победа. А тут — только смерть. Если мы сейчас не возьмем крепость, утром те, кто уцелеют, все равно попадут в эту цитадель и тогда позавидуют мертвым. Клеомен умеет карать, вы все это знаете. И куда бы вы не скрылись — найдет. Всех найдут. Всех достанут. С помощью соседей, родственников, компаньонов — будут вылавливать по одному, кто бы куда не забился, если сейчас вы не достанете их.
Он перевел дух. Огромная толпа внимала каждому слову старого моряка, шептались только задние, да и те лишь передовали его слова все дальше и дальше. При этом сами слова неузнаваемо искажались — но мысль и чувства Сагони передавались неизменно, электризуя толпу, заставляя вспомнить, что их предки не раз и не два защищали родину от врага.
— Да, многие погибнут при штурме. Вас ждут пули, картечь, потом камни и смола со стен. Святоши не ведают жалости. Я понимаю вас. Дом, дети, маленькое, но свое дело… Пусть гибнут другие, почему именно я? Так ведь? Но не оставит вам ничего Клеомен. Потому что для него вы уже еретики, отступники, а то и язычники. А значит, не люди. У нас всех теперь один путь — очистить город от палачей и доносчиков. Спасти тех, кто гниет в застенках этой цитадели. И спастись от их участи самим. А спасение — там, в цитадели. Вперед! Удачи, братья!
Слова потонули в яростном реве. Каждый орал, что взбредет в голову, распаляя себя, сразу же, еще до боя, давя неизменный ужас. Кто-то выкрикивал имена любимых, кто-то молился, кто-то непотребно матерился. А передние уже двигались вперед, кто повинуясь командам предводителей, кто сам по себе, движимые одним желанием — отомстить за годы страха, незаконных арестов и незаконных поборов.
— Пошли! — перекрывает гвалд Брасид. — Пора!
Впрочем, и Тигран, и Дамитра, и все остальные видят, что — пора. Сзади напирает толпа, и при всем желании не остановиться, не отвернуть, остается только бежать вперед, потому что остановиться — значит быть сбитым и затоптанным. Остается, разрывая рот в безумном крике и глуша им отнимающий силу ужас, бежать по улице, потом по площади, чувствуя, как бьет по спине и заду тяжелая туша ружья, бьется о бедро патронташ с пороховницей, рвет руку тяжеленная, неудобная лестница — единственная надежда на преодоление стены. Им еще повезло: кто-то полезет по веревкам с крюками. Есть и такие, кому придется ждать своей очереди под свинцовым ливнем…
…Обезумевшим горным потоком толпа выхлестывает из ущелий улиц на равнину площади, грозя затопить ее, обманчиво-широкую, предательски-ровную, открытую всем ветрам… И, естественно, пулям и картечи. Не думать о них, не думать! Бежать, хотя сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, а глаза видят лишь качающуюся впереди спину Тиграна: парень держит лестницу впереди нее…
А цитадель молчит. Зловеще скалятся в ночи клыки башен, тяжеловесные челюсти бастионов и равелинов, глазницы фланков. Впотьмах не видно высунутых из амбразур пушечных стволов, целящихся в набегающую толпу мушкетов, кулеврин и фальконетов, и уж точно скрыты стеной стоящие внизу неуклюжие осадные мортиры, похожие на сплюснутых, разжиревших удавов. Сегодня они будут использоваться не против стен, как замышляли те, кто отливали их на пушечных заводах Кешера, а против живой плоти.
