— Получи, сука! — кричит Китион. Миг спустя ей в лицо хлещет струя горячй крови — вроде бы едва заметно скользнувшая по шее пуля перебила сонную артерию, парень валится наземь. На миг зрение меркнет, не удержавшись, Дамитра орет от непереносимого ужаса, рука выпускает липкую от чужой крови лестницу. У самых ног мостовая словно встает на дыбы, и мелкие осколки, отколотые ядром, сквозь юбку больно секут ноги. Под башмаками неровно, там что-то хлюпает, трещит, даже шевелится, нельзя даже думать о том, что именно, а уж посмотреть под ноги… Вновь закричав, потеряв равновесие, Дамитра растянулась на окровавленной мостовой. Миг спустя чудовищный взрыв заставил все звуки и краски померкнуть. Она не почувствовала, как обретший железную твердость воздух расшвыривал людей, как сверху падали тлеющие ошметки, щепа, вывороченные из мостовой и расколотые булыжники.
…Никто из атакующих не видел, как на крепостном дворе из арсенала выкатили тележку с необычно огромным ядром. Отлитое из чугуна целиком и высверленное изнутри, ядро было заполнено порохом и горючей смесью. Оболочку не поленились в нескольких местах подпилить, дабы ничто не помешало ей разлететься в куски. Потом дыру запаяли, оставив лишь небольшое отверстие для просмоленного фитиля. Тележку с разрывным чудовищем подкатили к стоящей посреди двора очень толстой и короткой тяжелой мортире. В кешерском языке это слово означало ступу. Огромная пушка и правда ее напоминала: всего-то семь калибров длины. Ствол пятнадцатидюймового монстра смотрел почти отвесно в небо, черное жерло напоминало провал в Ничто.
— Заряжай! — скомандовал угрюмый лейтенант-артиллерист из церковников.
Ни один человек, как бы он ни был силен, не смог бы поднять ядро: весило оно шестьсот двадцать пять фунтов. Но на этот случай в крепости существовали лебедки с прицепленными к ним прочными канатами и крюками. Совместными усилиями подносчики и двое заряжающих закрепили тележку. Вместе с ней ядро было поднято к задранному в небо стволу пушки. Затем один накренил тележку так, чтобы ядро само скатилось в ствол.
Лязг удара, железный скрежет… Ядро проваливалось под действием собственной тяжести, и все же артиллеристы помогали ему огромным, специально для мортир изготовленным банником, пока оно не дошло до упора, стиснув пороховой заряд. Главная трудность была в том, чтобы ядро «встало» фитилем вниз. При выстреле фитиль должен был вспыхнуть. Еще внутри бомбы имелись кусочки кремня, которые при попадании почти наверняка давали искру. Оба способа дополняли друг друга.
— Ядро встало, сир лейтенант, — произнес один из пушкарей, вынимая из жаровни раскаленный фитиль и поднося к запальному отверстию.
— Огонь!
— Есть! — Фитиль ткнулся в узкую щель. Мортира оглушительно рявкнула, так что у всего расчета зазвенело в ушах. Забитое в ствол ядро унеслось в ночное небо, вслед за ним из ствола вырвался целый сноп пламени. По крутой дуге бомба ушла вверх, над крепостной стеной пересекла верхнюю точку траектории и, набирая скорость, ухнула вниз. Прямо в гущу передних отрядов повстанцев.
Она упала совсем близко — шагах, наверное, в ста двадцати — ста пятидесяти от стены — несколько осколков забарабанили по стене. Подрыв произошел у самой земли — может быть, кого-то ядро банально расплющило, но стоило ему коснуться твердой поверхности, как у самой брусчатки пыхнуло жаром огненное облако. Брызнули во все стороны булыжники, осколки и обломки, куски горящей одежды и человеческих тел. Самые невезучие повстанцы разлетались, будто отброшенные злым ребенком куклы — изломанные, искореженные силой взрыва, в изодранных тлеющих ошметках одежды…
Падение, удар головы о развороченную мостовую. Из глаз словно посыпались искры, сверху тут же навалилось что-то тяжелое, потом еще и еще… На миг сознание померкло. А сверху уже прессовала, выдавливая из хрупких тел жизнь, ударная волна, пластовали живых и мертвых осколки, ярилось, пожирая все, что могло гореть, пламя брандскугелей. Казалось, на площади материализовалось то, чем пугали грешников, еретиков и язычников подчиненные отца Клеомена. Ну, и стоит ли после этого бояться ада?
…Дамитру вырвала из забытья тишина. Конечно, не та тишина, какая бывает в лишенных жизни подземельях или в безветренную ночь посреди пустоши. Тишину прорезали стоны, проклятия, черная брань. Тишиной это было по сравнению с недавним грохотом бойни.
Первое, что она осознала — то, что еще жива. Это создавало множество новых проблем, но было, в общем, неплохо. Скольким сотням медарцев сегодня повезло меньше, чем ей? Дышать было тяжело: воздуха почти не было, а тот, что имелся, пропитался мерзким духом бойни. Булыжники из развороченной мостовой больно впились в бедро, что-то длинное и твердое вдавилось в спину. Но боли больше не было, а руки и ноги не только присутствовали, но и повиновались.
