Сагони знал. Помнил, как в молодости, когда ходил еще на фрегате «Поморник», громили пирсы Тэйри. Сотни пиратов, ошалев от внезапного нападения, бежали к кораблям — но стоило одному только «Поморнику» зарядить пушки по правому борту картечью, сделать поворот оверштаг и дать залп в упор — как вся припортовая площадь превратилась в мясную лавку. Потом канониры всю ночь заливали впечатления ромом, да и то не избежали ночных кошмаров. А уж на узкой улочке, в ущелье между глухими стенами, где и спрятаться-то негде…
— Нет, не в этом дело. Надо напасть на тюрьму! Ну, в цитадели которая… Там полно таких, кому нечего терять, да и не ждут от нас такой наглости.
Халкос удивленно воззрился на капитана:
— Откуда знаешь про запасной арсенал?!
— Так у них там еще и арсенал есть? Совсем хорошо… А народу много охраняет, не знаешь?
— Две полные роты, — чуть задумавшись, вспомнил Халкос. — Но это не армия, так, стражнички со списанным старьем. Даже подчиняются магистрату, а не Клеомену. Там только палачи в подземельях — от Огненной Палаты, так-то тюрьма городская. Если успеем до подхода церковников — будем как сыр в масле кататься.
— А этих что, тут оставим? На хвост не сядут?
— Мало их, высунутся из-за баррикады — все лягут. Конечно, человек сто пусть тут крутятся.
— А фрегаты?
— Которые в порту, что ли? Да пусть их. Не до них сейчас. Сюда не дострелят — и ладно. В общем, давай-ка разделимся: ты изображай тут битье лбом в стену, а я с остальными двинусь тюрьму брать. Глядишь, и Лендгрейв в город проберется. С него станется.
— Ладно. А я попробую пощупать порт, попытка — не пытка.
— Эй, за мной! — обернувшись к запрудившей улицу толпе, крикнул Сагони. Бардак, конечно, жуткий, то ли дело на корабле, где каждый знает свое место и свое дело. Но где взять настоящую армию в этой толпе обнищавших, оборванных, измученных владычеством фанатиков? Уже то, что так много людей преодолели страх и решили сражаться за родной город, заслуживает наивысших похвал. — В тюрьме у многих родные? Айда их выручать! Сворачиваем на улицу Мясников!
Над толпой чадно горят факелы, над морем голов качаются подобранные на местах боев пики, ружья и мушкеты, откуда-то появились старинные копья, секиры и арбалеты, но куда больше «оружия» типа плотницких топоров, насаженных на длинные палки пил, кузнечных кувалд и тяжелых цепей. Кому не хватило даже такого добра, красуются с кухонными ножами, вывороченными из мостовых булыжниками и из стен первых развалин — кирпичами. Заметны ножки от стульев, наспех заточенные и обожженные колья, кухонные ножи и даже кастеты. Да, кастет против мушкета — это нечто, а ведь будут и пушки.
Но страха в разноликой толпе не заметно, сгорел он в пламени взращенной за века ненависти. Когда, засыпая вечером, день за днем опасаешься стука солдатских сапог в дверь — просто потому что сосед оказался доносчиком на содержании «Огненной Палаты», и ему приглянулось твое жилье, твое дело или даже твоя жена. Когда каждый, как обычно в каменных джунглях — сам за себя, остается только бояться и молиться. И знать, что соседи лишь радостно вздохнул: «Не я!» — и начнут натянуто зубоскалить во след, мол, попался, еретик поганый! Не потому, что верят в обвинения — просто чтобы не стать следующими. Ты — один. И потому — бессилен.
Но здесь никто не был один. Их всех подняла ненависть. Она же спаяла моряков и плотников, могильщиков и кузнецов, купцов и воров, трактирщиков и проституток — в единый, многоногий, многорукий и многоголовый организм. И этот организм жаждал крови. Возможно, сперва и своей. Но уж потом, обязательно — вражеской.
Послушная воле поднявшихся первыми, толпа качнулась в боковой, замусоренный переулок. Спеша, чтобы не оттерли от группы, Сагони протискивался на улицу Мясников. Уже в спину услышал слова Халкоса:
— Там площадь, а на стенах пушки! Смотри, всех не положи!
«Спасибо за предупреждение, — подумал Сагони, уже отделенный от друга углом первого дома улицы Мясников. — Как будто у нас есть выбор».
Улица тянулась и тянулась — Сагони знал, по ней можно подойти прямо к Церковной, на которой стоит кафедральный собор. Если на перекрестке у собора свернуть на святого Евтихия и пройти еще шагов двести — начнется площадь, за которой подпирает небо прежняя городская цитадель, ныне тюрьма. Когда-то она была единственным, что уцелело в частью сгоревшем, частью снесенном катком кипятка городе: слишком уж прочно строили самые первые, полторы тысячи лет назад поселившиеся здесь амритианцы. Сагони слышал, с нее и началось строительство нового, уже воцерковленного Медара. Конечно, здания внутри почти все выгорели, а единственную уцелевшую часовенку Амриты перестроили в церковь. Остальные здания тоже отремонтировали — вот только уже не для защиты города, а чтобы было, где держать «грешников, еретиков и язычников», вынимая из них душу. А такие находились снова и снова, хоть и почти все старое население города погибло в Катастрофе.
