Эльяс негромко выругался, я вздрогнула - мрачные мысли заполонили меня так, что на дорогу я не смотрела. Зато Эльяс смотреть пытался. Одной рукой он крепко удерживал меня, в другой был зажат факел и клочок бумаги с такими-то пометками. Время от времени мужчина заглядывал в записи, норовя поджечь клок своих роскошных белых волос, затем решительно направлялся вперед, скрупулезно подсчитывая число боковых тоннельных ответвлений и развилок. Впереди и позади нас висела непроглядная тьма, но мы неуклонно продвигались вперед.
- Откуда ты узнал про этот путь? - спросила я, чтобы хоть как-то отогнать страх.
- Не думала же ты, что я оставлю лорда Лиона без присмотра? - рассеянно ответил Эльяс.
- Кто-то из Писцов тебе доносил?
- Удивительно, сколько людей жаждет сделать из времен Найсала и Инаса легенду, - почему-то усмехнулся Эльяс, - Кому-то подавай кровавого Рубейт Се'заана, кто-то бредит высшей справедливостью. А кое-кто из Писцов решил, что неплохо бы вернуть времена, когда маги Шолха были всего лишь слугами Великого Найсала. Поэтому они учатся служить мне прямо сейчас.
- А ты? О чем мечтаешь ты?
- Мечтаю? - Его Ледяное Великолепие остановилось и надменно вскинуло брови, - Я не мечтаю, моя дорогая, я вершу. Я сделаю то, чего не смог добиться Найсал. Я создам величайшую империю. Когда я обуздаю Холхару, все магические силы мира будут мне подвластны. Боюсь только, ты этого не увидишь. Ага, вот и пришли.
Сильный рывок быстро поставил меня на место, когда ноги мои совершенно неожиданно предательски подогнулись...
В круглом зале с низким потолком, слегка сходящим вниз к центру, словно провисла там странная каменная капля, света было довольно - факелы были развешаны везде на стенах. Огонь ли тому виной, или что другое, но здесь было удушающе жарко.
На пыльном каменном полу, изборожденном следами человеческих ног, тоже был огонь - в многочисленных углах сложной фигуры, выбитой желобками на полу в незапамятные времена, стояли низкие широкие свечи. Горели они, судя по всему, недолго, но воск рядом с большинством из них растекся округлой светлой лужицей. А некоторые из свечей погасли, ибо валялись, выбитые из своих каменных гнезд. Чьи ноги тому виной? Два человека танцевали на линиях фигуры, танцевали танец смерти столь самозабвенно, что не замечали ни пота, ручьями текущего по их лицам, ни крови, сочившейся из мелких порезов, ни свечей под ногами, ни двух зрителей, неожиданно появившихся из полутемного тоннеля справа. Один из танцующих был высок, широк в плечах и молод, но острый блеск его темных глаз под широкой полоской густых черных бровей заставлял забыть о молодости - эти глаза принадлежали старику: при всем уважении к старости, молодость не способна быть столь циничной и бесчувственной. Второй был постарше телом, но не душой - на его чеканно-четком лице время от времени проскальзывала затаенная боль, которая вряд ли была связана с несколькими порезами - на бедре и на руке. Эта странная боль покрывала бледностью его смуглое от рождения хищное лицо, блестящее от покрывающих его капель пота. В левой его руке сверкающим мотыльком порхал длинный кинжал, но смертоносное жало не способно было остановить того, другого. Правой рукой он делал какие-то пассы, тонкие кривящиеся губы произносили какие-то слова... Первый был ни хуже, ни лучше. Время от времени, неожиданные и совершенно неуместные здесь порывы ветра сдували с его лица растрепавшиеся волосы, внезапные вспышки пламени опаляли его одежду, над головой гремел гром и камень трясся под ногами... Он тоже так умел. Их бесконечный танец походил на скоротечную смену дня и ночи: вот солнце, вот луна, бесконечно, непреложно, вечно... Когда смуглый стал спотыкаться, на лице чернобрового появилась кривая ухмылка.
- Я лучше, Паллад! - крикнул он, - Наконец-то я лучше!
- Ты не Лион, - хрипло выкрикнул второй, - Ты тот, кто украл его жизнь и его память!
- Зачем она ему? - рассмеялся первый, - Когда я верну свою память, он узнает, какой жалкой и мелкой была его жизнь! Не мешай мне, смертный!
- Но это была ЕГО жизнь! - яростно рыкнув, Паллад пошел в наступление.
- Игра началась, - на ухо сообщил мне Эльяс. Я обернулась. Горностай с видимым удовольствием наблюдал за боем, его глаза, чуть прикрывшись веками, следили за движениями сражающихся, на губах блуждала легкая, полупрезрительная улыбка. Словив мой взгляд, он улыбнулся чуть шире, однако как бы рассеянно и расслабленно он ни выглядел, а мой кулак, с кипящей яростью направленный прямо ему в живот, остановил без труда. Вывернув мою руку так, что из глаз моих брызнули слезы, Эльяс лениво заметил:
- Я ведь предупреждал тебя, Оливия Каскор.
