Паллад аккуратно расправил на относительно ровной каменной поверхности большой кусок тонкой кожи, уложил на его края маленькие камешки, и теперь мужчины внимательно рассматривали рисунок в блеклом свете тлеющей головешки. Эта была карта, довольно небрежно сделанная карта Лакита, Думхерга, Прунта, двух долин Наксен - Верхней и Нижней, и части Туманных гор. Чернила на коже поблекли и выцвели, превратившись в бледные коричневые линии, но мне не было нужды всматриваться, чтобы узнать местность, обозначенную на карте. Я знала ее, как свои пять пальцев, ибо подобная карта, только куда более подробная и выверенная, была выложена превосходной многоцветной мозаикой на полу верхнего зала Летописной башни Шела, родового замка Каскоров. Я знала ее, потому что провела немало восхитительных часов, ползая по полу и рисуя в своем воображении истории невероятных приключений. Да, мне следовало родиться мальчишкой, это правда, а отец, в очередной раз обнаружив меня здесь, украдкой смеялся, при этом грозно выговаривая мне, поскольку так требовали приличия, а дочери-наследнице не пристало ползать по полу, воинственно орать и брать приступом нарисованные крепости...
Я любила эту карту, как любила и саму Летописную башню, самую древнюю из башен Шела, хотя она была куда ниже великолепной Дозорной башни, на верхней площадке которой у меня захватывало дух от ощущения полета. С высоты этой башни до Туманных гор, казалось, рукой подать, а город у ее подножия выглядел мятущимся муравейником.
Летописная башня не очаровывала изяществом форм, как Соколиная, стены и потолки которой были сплошь покрыты затейливой каменной резьбой, столь тонкой и искусной, что казалась она легчайшим шелковым кружевом, наброшенным на камень. Резьба была не только внутри, она была и снаружи, она ласкала взгляд и восхищала. Сокольница скорее походила на прекрасный резной жезл из драгоценной белой кости, чем на сооружение из громоздкого тяжелого камня. Ни одна из ее роскошных палат не повторялась в узоре, все в ней кричало о томной неге и наслаждении. По преданию, эту башню выстроил Раггет Каскор для своей молодой жены Хальгэ, ослепительной красавицы далеких степных кровей, которую привез после долгого путешествия на юг. Хальгэ, Халька, как ее называли здесь, оказалась женщиной норовистой и горячей, с нравом гордым и непокорным, за что и получила имя Соколицы. Любовные баллады повествуют, что Раггету пришлось немало вынести, прежде чем он смог приручить свою Соколицу, зато это того стоило. И с тех пор в роду Каскоров золото прядей и голубизна глаз нередко соседствуют с полночной чернотой волос и буйным нравом.
Но Летописную башню я любила больше всех. Возможно, из-за обилия тайн, скрывающейся в ней? За исключением верхнего яруса с дивным мозаичным залом, два ее остальные яруса были предельно захламлены, что вполне оправдывало ее название. В ней действительно работал летописец, старый седой ворчун, подозрительно косившийся при моем появлении и якобы незаметно подгребавший под себя свои бесценные бумажки и манускрипты. Не то чтобы он меня не любил, нет, после нескольких минут разговора обычно он оттаивал и даже пытался делиться припрятанным трухлявым сокровищем, но в момент моего появления... Иногда я подозревала, что чаще всего отрывала его от сладкой дремы, а не от работы, а это мало кому может понравиться.
Старый Хуба писал историю Лакита. Он писал ее долгие годы, а может и десятилетия, изучал, писал и переписывал, но конца его работе видно не было, а лишь множились и множились рядом со столом бумажные стопки, кучки свитков, манускрипты, горы каких-то дощечек... О чем он писал? Об этом не знал никто. Его сочинение пока состояло из отдельных глав, каждая из которых постоянно дополнялась и переписывалась, и к каждой такой главе прилагалась стопка сочинений поменьше, записки, заметки, частью состоящие из реальных документов, частью основанные на слухах, сказаниях и легендах. Хуба прекрасно понимал, каким фактам следует доверять, а что есть полный вымысел, никогда не путал действительность с фантазией, а потому не стремился приукрасить историю. Он просто излагал все так, как было, ну, по крайней мере так, как сам это понимал. А это требовало времени и сил. Врать ведь легче, а правда не каждому по плечу.
Старый летописец отличался крайней дотошностью и, несмотря на видимый хаос, царящий в скриптории, исключительной педантичностью. Никто, кроме него самого, не знал, в какой стопке что находится, где начало, а где конец истории, но в расположении бумаг была своя безупречная логика. Труд не был закончен, а Хуба очень и очень трепетно относился к попыткам узнать, как же он продвигается, оттого большая часть обитателей замка считала его существом бесполезным, грубым и нахальным. Кто-то даже предлагал выкинуть старичка из Шела, на что мой отец только снисходительно посмеивался.
