С тех пор, как я себя помню, Хуба был несомненной принадлежностью Летописной башни, таким же неотъемлемым ее атрибутом, как мозаичный пол и витражи наверху. Да, витражи! О них стоит сказать отдельно. Башня имела странную и непохожую на другие строения замка форму - восьмиугольную. Она не была открытой, верхний ярус венчался не смотровой площадкой, а восьмигранным куполом, изнутри похожим на плотно сжатые лепестки цветка. Но отличительной особенностью этого цветка были окна. Они начинались примерно с высоты человеческого роста на каждой из восьми стен - довольно узкие, в три локтя, уходили вверх и истончались где-то под самым куполом острым кончиком иглы. Окна были застеклены, но только четыре из них, глядящие ровно по сторонам света, были витражными. И эти цветные стеклянные рисунки тоже были частью Лакита, как и сама башня, как и старый ворчливый летописец ярусом ниже, и его бесценный труд, столь же бесконечный, как сама история. В солнечный день вся Летописная башня была вдоволь залита светом и дикая пляска цветных пятен на полу иной раз не позволяла толком рассмотреть линии карты. Я так и не смогла понять, чем руководствовались неведомые зодчие, выбрав именно этих четырех человек для витражей. Да, они были великими. Но были ведь и другие? Лорды, воины, маги... Почему эти?
...Золотые волосы рассыпаны по широким плечам, голубые глаза сощурены, рука, держащая черный меч, поднялась в приветствии, алый плащ реется сзади - на восток смотрел легендарный Инас, гордый и смелый прародитель рода Каскоров, построивший крепость-замок Шел и основавший город вокруг него - Шелвахару, "та, что лежит у стоп Шела". По замыслу устроителей башни именно ему выпала честь встречать новое утро каждого дня и это было глубоко символично. Инас был любимым героем сказаний и песен, и каждый менестрель находил в его судьбе благодатную почву для своих творений - стольких взлетов и падений, стольких страданий и горя не вынес бы ни один другой человек. Он рос вдали от Лакита, в детстве похищенный разбойниками, но стал величайшим Надорром, враги вырвали ему язык, но дела его говорили сами за себя, его любимая жена погибла на его глазах и он не смог ее спасти, однако история их любви была прекраснейшей историей на свете. Его любили и поныне, в любом городе или селении Лакита обязательно нашлась бы харчевня, носящая городе название "Сердце Инаса", "Инас и Инайя" или трактир "Под Инасовым мечом", а дать младенцу это имя означало выбрать для него нелегкую, но героическую судьбу.
Окно Летописной башни, выходящее на юг, украшала фигура, о которой вряд ли хотелось сказать "героическая". Она была феерической. Развевающееся бело-серебристое одеяние, худощавое тело, чуть изогнутое в танце, флейта, зажатая в умелых пальцах - этот белоголовый человек казался беззаботным и легкомысленным, вот только на самом деле таковым он никогда не был. Этот странный тщедушный танцор был величайшим чародеем, которого только рождала земля не только Лакита, но и всего Маэдрина, и звали его Найсал Белоголовый. По преданию, он остановил колдунов, живших в Заповедных горах, когда они вдруг обратили свои взоры на север, на богатые и благодатные земли Лакита, и вынудил их подписать Договор, по которому магам путь на север оказался закрыт. Имя Найсала было хорошо известно, чего не скажешь о нем самом: даже старый ворчун Хуба задумчиво хмурился, когда я пыталась разузнать у него побольше об этом человеке. Да, о жизни Найсала почти ничего не было известно, тем более странным казалось то, что неизвестный строитель поместил его фигуру в Летописной башне да еще в таком необычном виде. Найсал был загадкой, но у меня редко возникало желание попытаться отгадать ее. Облик чародея был легким и летящим, полным изящества и утонченной прелести, но одно то, что я никогда не могла разглядеть его светлых, почти белых глаз, вызывало у меня безотчетный страх.
