Селяне явно не стремились к прогрессу. Из сорока с лишним мужиков села и прилегающих деревенек воспользовался дармовой веялкой лишь один и то по местным понятиям почти что дурачок. Найденный по моему распоряжению Фролка, парень лет двадцати пяти, ничем внешне от прочих пахарей не отличался, те же домотканые холщёвые рубаха и порты, да обмотанные вокруг ног поршни. Но вот был он не по-деревенски любопытен, благодаря чему и стоял сейчас передо мной, ожидая неведомых неприятностей.
— На своей ниве с вирвиём не бегал ли, как яз на княжей десятине указывал? — начал я расспрос нетипичного селянина.
— Бегал с сынишкой, — сокрушённо признался тот. — Спытать хотел, худо аль добро выйдет. На паре клиньев ржицу колыхал, а на остальных — нет.-
— Ну и что вышло?-
— Вроде потучней хлеба уродились, где вервиём ржицу тешили.-
— Как звать тебя?-
— Фролкой кличут, сын Липка яз, княже, — ещё раз в пояс поклонился парень.
— Поедешь ли в тиуны ко мне в иное село?-
— Нет, — активно замотал головой крестьянин. — В полные холопы не пойду, в посупление впаду от сей тяготы.-
— Чего ж сразу в холопы? Урядимся как-нибудь, — мне такая негативная реакция казалась удивительной.
— Правда нам ведома, — втянув голову в плечи, тихо проговорил Фрол. — По сельскому тиунству есть полный холоп.-
— Порядимся по-честному. Когда захочешь — обратно вернешься, — заверил я любознательного девятковца.
— По рукам ударим? — хитро глянул на меня исподлобья ушлый мужичёк.
— Хоть бы и по рукам, — не виделось мне в этом ничего страшного.
— Князю не веришь? — влез в разговор раздражённый Тучков.
Липкин сын предпочёл отмолчаться, но по его поведению было заметно, что действительно не верит. Пришлось слезть с коня и предложить ему бить рука об руку для закрепления обещаний. Уже после этого Фрол стал интересоваться переездом и размером земельного участка предназначенного для поселения. Сообщение о том, что ему придётся стать главой артел батраков, не сильно его воодушевило. Но обещание выделить ему безоброчно после честной семилетней отработки надел в тридцать четей доброй земли, развеяло его сомнения.
Из Девятково я возвращались не сильно обрадованным. Внедрение чего-то нового силами самих деревенских жителей представлялось крайне маловероятным. Видимо начинать придётся с единичных образцовых хозяйств, обрабатываемых силами наёмных и подневольных работников.
В Угличе нас ждал очередной посланец от боярина Годунова. Он привёз краткое письмо — приглашение прибыть к Троице-Сергиеву монастырю, куда царский шурин отправлялся на богомолье и весть о победе на реке Хопре русских полков над азовскими татарами. Когда я передал письмо для ознакомления Тучкову, тот окаменел. Причина такой реакции на довольно рядовое послание крылась в титуловании отправителя. Борис именовал себя царским шурином и праѓвителем, слугой и конюшим боярином, дворовым воеводой и содержателем великих государств — царств Казанского и Астраханского. Я к формализму местных отношений до сих пор не привык и к громко звучащим титулам относился спокойно. Ждан же такое поименование Бориса Фёдоровича счёл попыткой узурпации трона при живом царе, и, задыхаясь от негодования, произнёс:
— Сперва подручник его, патриарх Иова, тебя, царевич, велел в ектеньях не поминать, потом баб годуновского рода в многолетья вставил, а теперь до полного беззакония дело дошло. Где ж это видано, чтоб кто иной на Руси мимо государя страной правил? Лютая измена тут кроется. Не ездил бы ты к нему, как бы беды не вышло.-
Я признаться в нескольких словах никакой угрозы не видел. Боярин Годунов был весьма умным и прозорливым человеком, вряд ли он стал планировать злодейство в стенах одного из самых почитаемых монастырей. Отданный мной приказ выезжать поутру к Дому Живоначальной Троицы дядька выслушал с тихим отчаянием.
По приезду в Троицу все подозрения Ждана относительно коварства Бориса Фёдоровича показались чрезмерными. Встречала нас не монастырская братия, а дворовые первого боярина, причём настолько радушно, насколько это вообще было возможно для людей не царского чина. Единственно, прямо указывало на изменение статуса государева шурина то, что поселился он не в каменных палатах для знатных паломников, а прямо в царском тереме, предназначенном для государя и его семьи.
Сам Годунов встречал меня на красном крыльце с таким воодушевлением, словно увидел давно отсутствовавшего близкого родственника.
— Здрав буди на века! — приветствовал меня опытный царедворец. — Радость-то какая в наш терем взошла! А уж возмужал, возрос-то как, хучь сей час под венец.-
С этими словами боярин приобнял меня за плечи и повлёк в трапезные палаты. Годуновская дворня взирала на это представление не с меньшим удивлением, чем сопровождавшие своего князя угличане. Борис Фёдорович уже давно завёл у себя свой собственный двор с воистину царскими церемониями. Послов иностранных государей он принимал в специальной палате после доклада и сделанных прислугой оглашений. Поэтому такое простецкое радушие поражало больше, чем всевозможные 'китайские' церемонии.
