Видя растерянность Коробкова, испуганно смотревшего то на него, то на распластавшегося вниз лицом Чеснокова, Свиридов угрожающе шевельнул автоматом:
— Быстрее!
— Слышь, лейтенант, не надо никаких рук... Та́к пойду, — угрюмо проговорил Чесноков. — Побузили и хватит.
Хижняк снова подошел к носилкам. Коробков, больше не вспоминая про больные ноги, взялся за ручки с другой стороны.
Шли по лесу до темноты, держась строго на восток, шарахались от гула машин и внезапно возникающих звуков чужой речи. Бельчика, меняясь, несли по очереди. Несколько раз они слышали звук близкой перестрелки, которая, вспыхивая, быстро угасала. Опять все вокруг заполнял гул моторов.
На ночь устроились в густом ельнике, вместо ужина выкурив по полпапиросы из свиридовской пачки «Казбека». Андрей спать не собирался. Ему удалось удержаться на зыбкой грани полудремы почти до рассвета, потом взяло верх хроническое недосыпание и, сам не заметив как, он провалился в блаженную мягкую темноту.
Свиридов очнулся от того, что кто-то тряс его за плечо и повторял: «Слышь! Вставай... вставай... идти пора. Дрыхнет, как сурок. Дождешься, пока твоя команда разбежится».
Одного все же он проспал. Исчез Чесноков.
Никто не видел, как растворилась в предутреннем вязком тумане грузная фигура Бурого, чтобы снова всплыть спустя двадцать с чем-то лет.
На вокзальном суетливом перроне большого города к пожилому лысому мужчине с внушительным животом, обтянутым белой тенниской, спешащему вдоль поезда с двумя эскимо, кинется вдруг какой-то старик инвалид с неестественно вывернутой левой рукой. Он вцепится в воротник и, заикаясь, брызгая слюной, станет что-то бессвязно выкрикивать. Соберется толпа. Подбежит женщина в ярком, сшитом, наверное, для юга платье, с мальчиком лет десяти в пионерском галстуке, а старик наконец вытолкнет из перекошенного рта вначале непонятную фразу:
— Держите... Это он! Чесноков... Полицай! Он стрелял в меня.
И зайдется в кашляющем рыдании. Потом будет суд, и женщины в цветастом платье станут молча сторониться на работе сослуживцы, перестанут заходить к ним соседи, а мальчик будет сидеть с матерью в ставшей такой устрашающе большой и пустой квартире. Потому что их муж и отец был предателем, полицаем, расстреливал и мучил людей. Перед судом пройдут свидетели его злодеяний. С чем-то он будет соглашаться, рассказывать, как, когда и кого убивал, что-то станет упорно отрицать. Но это уже не будет иметь значения. Даже десятой доли того, о чем станет известно на суде, хватит для высшей меры. И его к ней приговорят. Но это будет потом. Через двадцать с чем-то лет после сентябрьской ночи сорок первого года.
В полдень они вышли к деревне, куда вызвался сходить Гусь: узнать, далеко ли немцы, и достать какой-нибудь еды.
— За харчи обязательно заплати, — повторил несколько раз Андрей, передавая Гусю красную десятичервонцевую бумажку[1].
В крайнем доме, куда осторожно прокрался Гусь, ему открыла дверь старушка, которая рассказала, что немцев в деревне нет, приезжали вчера на трех мотоциклах, сбили из пулемета флаг на клубе и, захватив с собой несколько кур, укатили. Гуся она приняла за солдата, спросила, не встречал ли он Ковалева Семена, лет двадцати пяти, черный такой, родинка вот здесь, и, вздыхая, сказала, что это ее сын, тоже сейчас мыкается где-то. Бабка покормила Гуся теплыми густыми щами, затем поставила большую сковородку яичницы. Поглядывая на торопливо жующего парня, качала головой — бедолага, сколько тебе еще лиха хлебать!
Насытившись, с пыхтеньем оторвавшись от сковороды, он откинулся к стенке и пожаловался, что для полного счастья не хватает самой дрянной папиросы. Бабка, порывшись в комоде, достала пачку махорки, вручила сомлевшему от непривычной сытости Гусю. Тот свернул двухвершковую цигарку, затянулся, раз, другой, значительно, покачав головой, стал рассказывать ей о том, как крепко поколотили они немцев, одних танков с полсотни сожгли, ни за что б не отступили, если бы не приказ генерала. Он доверительно сообщил, что собраны уже огромные силы, вот-вот начнется большое наступление, и, завертывая вторую самокрутку, наморщил лоб и припомнил, что встречал дней пять назад одного парня, чернявого такого. Семеном как будто зовут, вроде из этих мест, а вот насчет фамилии забыл. Потом Гусь начал собираться, объявив, что его ждет полковник — их командир, а с ним двадцать солдат.
Бабка заохала, засуетилась, достала из сундука цветастую наволочку, высыпала в нее чугун вареной картошки, положила сверху круглую ковригу хлеба. Потом сходила в чулан, вынесла шматок сала, сунула туда же. Гусь немного подумал, солидно прикашлянул и, достав из кармана десять червонцев, протянул их бабке. Она посмотрела на бумажку, вдруг хлюпнула носом и, уткнув лицо в застиранный голубой передник, зашлась долго сдерживаемым безнадежным плачем. Гусь заморгал, растерянно затоптался на месте.
— Ты чего, бабуся? Возьми деньги. Мы ж не просто так... армия все же.
Та ничего не ответила, продолжая всхлипывать, потом подняла заплаканное лицо на Витьку.