Два часа отдыха в неглубокой дремоте под раскаленным тентом — это кошмар, а не отдых. Еда не лезет в глотку, слишком жарко. Воды у повара было мало, поэтому вместо супа получилась каша. Запить ее нечем. Пожевала кусочек лепешки — сухая и жесткая, как резина. При взгляде на рыбу желудок сжимается в комок. Честно пыталась хоть что-нибудь проглотить, не получается.
Полстакана слегка присоленного чая — блаженство! Скорее бы уже вечер.
Это просто не-вы-но-си-мо!
И снова ночь. В пути почти сутки. Температура упала, стало терпимо. Мы все-таки пережили этот кошмарный, бесконечно длинный день. Самые страшные сутки нашего путешествия. Потеряли трех человек при форсировании зараженного паразитами озера и четверых от гипертермии.
Если мы не найдем воду, до следующего вечера не доживет никто.
27 февраля 32 года.
Утро.
Ночь пролетела быстро, в странной полудреме. Как Арсений ухитряется не заснуть, я не представляю. Глаза слипаются, хоть спички вставляй. Очень хочется пить, несмотря на то, что ночью стало прохладно, пришлось даже натягивать кофту.
Внезапно ожила рация, завопила голосом Быкова:
— Внимание всем! Стоп конвой!
И сразу же, почти без паузы:
— Перестроиться в боевой порядок.
Я аж подпрыгнула на сидении, привычно сползла на коврик, куда и сонливость улетучилась. Одно из двух: либо все-таки добрались до Хартума, либо… либо… об этом даже думать сейчас не хочется…
Загудели автомобили, зарычали движками вокруг нас. Я не смогла удержаться от любопытства и все-таки высунула кончик носа между жалюзи. Скорая оказалась в самом центре вместе с другими легковушками, со всех сторон прикрытая грузовиками. Броневик перегородил дорогу впереди всех и угрожающе водил туда-сюда стволом пулемета. Грузовики позади него сдвинулись почти вплотную. По-моему, если бы кто-то из водил захотел открыть дверь, чтобы выбраться наружу, он бы не смог этого сделать — слишком маленькое расстояние между машинами. С тыла легковые автомобили загородили и УРАЛ, и КАМАЗ хозобслуги. Тем временем на дорогу выволокли несколько пустых ящиков, из которых выстроили заслон. Что-то вроде примитивной баррикады.
Я рассеянно наблюдала, как «фашисты» вытащили из грузовика миномет и установили позади грузовиков. Внезапно екнуло сердце — «а ведь к бою готовятся, не иначе».
Затрещала и зашипела рация, вояки опять перешли на закрытые частоты, голоса слышно, но о чем болтают — непонятно. Перебросились несколькими фразами, потом команда Быкова для всех:
— Прожектора погасить!
И разом на пустыню опустилась ночь. Все-таки конвой при движении дает очень много света — фары, прожектора, подсветка. Наверное, нас издалека очень хорошо видно. За несколько километров.
Отцы-командиры набились в броневик, устроили закрытое совещание. Даже ученых турнули в УАЗик к Мишке. Те небось обосрались от страха. Сидят, дрожат. А ну как перестрелка начнется?
Эх, заглянуть бы сейчас на совещание… хоть одним глазком… хоть бы краешком уха… послушать…о чем речь идет?
Ждать пришлось долго, минут двадцать. Лагерь вновь пришел в движение, началась суета и возня. Я ничего не могла понять, пока Арсений не пояснил.
— Наиболее ценный груз выгружают, значит, на прорыв пойдут.
— Чего?
— К перестрелке готовятся. Видимо, впереди засада.
— А мы? — опешила я, — нас что, посреди пустыни одних бросят?
Арсений пожал плечами.
— Почти, — задумчиво пробормотал он, — скорее всего, оставят человек пять с легким стрелковым оружием. Чисто формальная охрана.
— Какого черта?
Я совсем потеряла самообладание.
Пересекли половину планеты… а теперь у этих мужланов кулаки зачесались. Пострелушки, значит, решили устроить. Тестостерон на мозги давит?
Хотела выбраться из скорой и пойти поругаться с Быковым, но Арсений удержал от глупого поступка.
— Нет, Лидия Андреевна. Боевая тревога объявлена, никому покидать автомобили нельзя.
— Да вон, — ткнула я пальцем, — не видишь что ли, весь лагерь ходуном ходит. Все свободно разгуливают.
— А нам покидать машину нельзя!
Спорить не стала, сижу смотрю, что дальше будет?
Приказать легко, а разгрузить четыре грузовика не так уж и быстро. Почти час возились, освобождая место внутри фургонов. Груз сложили прямо на песок, кое-как прикрыв тентом. А там чего только нет — и оружие, и провизия, и медикаменты. Даже пару ящиков с семенами заприметила. Неужели не все выбросили? Даже удивительно.
Наконец разгрузка завершилась, штурмовики забрались внутрь, взревели движки, выпустили к небу клубы гари и перестроившись в боевой порядок, а-ля «черепаха», двинулись вперед.
А мы остались одни…
Нет, вру, конечно. Человек пять штурмовиков остались нас охранять, и с ними политрук.
Ну кому же еще, как не ему в тылу отсиживаться?
Рация противно зашипела, и хриплый голос ворвался в пустой эфир.
— Сокол — Первому.
Родион резко подался вперед, щелкнул тумблером, прижал микрофон старенькой рации к губам.
— Здесь Первый, докладывай.
— Прямо по курсу вижу движение. Рассто…
Голос оборвался на полуслове, в эфире остались только шипение и треск помех.
— Первый — Соколу.
Ответа нет. Хрипы, треск.
— Первый — Соколу. На связь!
