Возможно, спор принял менее прозаический оборот, чем простое сожаление о добыче. По словам тулузского поэта Гийома Анелье, архиепископ Нарбонский даже проповедовал в лагере против заключения договора, "на том основании, что продавался крест, / и договор был позорным, / потому что за гроши отдавался крест Христа, / от чего все христианство угодит а ад"[196]. Если прелат действительно обличал договор, то, вероятно, не потому, что ему было жаль, что он не сможет принять участие в разграблении столицы халифа, скорее, он считал, что крестоносцы должны идти до конца, без какого-либо возможного компромисса с мусульманами, и уж точно не позволять им купить свой уход. В любом случае, похоже, что популярность Карла Анжуйского в лагере крестоносцев, которая была очень сильна в момент его прибытия, затем значительно снизилась. По словам Гийома де Нанжи, "крестоносцы использовали в своих разговорах окольные выражения и обидные аллюзии, чтобы пожаловаться на короля Сицилии. Они часто повторяли, что хитрость победила замыслы мудрого Ахитофела (в Библии — советника царя Давида), имея в виду, что поспешно заключенный договор с королем Туниса оказался приемлем, как только король Карл стал уверен в восстановлении дани, причитающейся Сицилии от Тунисского королевства". Итальянский хронист Саба Маласпина,
За заключением договора последовало своего рода братание, что было довольно удивительно, учитывая тяжелые бои, продолжавшиеся между двумя сторонами в течение четырех месяцев. Некоторые ифрикийцы посещали лагерь крестоносцев, и Примат с удовлетворением отмечает их изумление качеством лошадей и снаряжения французских воинов. Также состоялся обмен информацией о достижениях каждой из сторон. Так крестоносцы узнали о подвигах, совершенных 4 сентября несколькими храбрыми рыцарями, маршалом Рено де Пресиньи и Гуго и Ги де Буссэ, которые были отрезаны от остальной армии песчаной бурей. Они дорого продали свои жизни, прежде чем уступили числу врагов. Похоже, что ифрикийцы понимали, как удовлетворить гордость и, возможно, даже тщеславие французов[198].
У крестоносцев больше не было причин задерживаться в Тунисе. Людовик и легат, вероятно, единственные два человека, которые верили в актуальность нападения на Тунис, были мертвы. Регенты, аббат Сен-Дени и сеньор де Нель, призывали нового короля вернуться в свое королевство. В лагере снова возникла угроза эпидемии, а снабжение по-прежнему было затруднено, хотя крестоносцы теперь могли покупать продовольствие у ифрикийцев. Пора было сворачиваться и уезжать, но куда? В Святую Землю, что, несомненно, было главной целью Людовик? Пьер де Конде в письме, которое он написал аббату Сен-Дени 18 ноября, сообщает о колебаниях крестоносцев. По его словам, предполагалось, что часть армии с графом Пуатье и Пьером ле Шамбелланом отправится в Святую Землю, а остальные последуют за королем Сицилии против императора Михаила Палеолога — версия, которая, безусловно, удовлетворила бы Карла Анжуйского, и которая, прежде всего, подтверждала приоритет, отдаваемый королем Сицилии его планам на Константинополь. Филипп III, со своей стороны, отправился бы прямо во Францию с останками своего отца. По словам Примата, молодой король буквально разрывался между своим обетом помочь Святой Земле, тяжелыми условиями, в которых оказалась армия крестоносцев, и спасением королевства Франция, королем которого он теперь являлся. Не без колебаний и по совету своих дядей и баронов Филипп действительно решил вернуться в свое королевство после остановки на Сицилии. По словам анонимного хрониста, король Франции, после того как он, следуя совету своего дяди и отчасти под влиянием своей жены, заключил мир с халифом Туниса, хотел вернуться во Францию, чтобы короноваться. Чтобы это возвращение не было истолковано как отречение от креста, короли и бароны крестоносцев дали торжественную клятву, что при первой же возможности отправятся в Святую Землю, но они прекрасно понимали, что будут сурово осуждены на родине, и, по сути, клятва ничего не изменила[199].
