Торвин коротко кивнула, сделала Нароку знак сменить её в хвосте обоза и легкой рысью двинулась вперёд.
Войдя в Торм, на ночлег устраивались уже в полной темноте, прямо посреди тропы. Кроме торговцев, по ней мало кто ездит даже днём, а другого чистого места под стоянку среди кустов ещё поди поищи.
Когда закончили с ужином, Добрыня уселся выкурить трубочку перед сном. Он невольно залюбовался мирной картиной вокруг: чуть дымил костерок, комарьё нежно звенело над ухом, Каравай на обочине у кустов хрустел засохшей травой. Патрульные лошади, привязанные к возку, жевали овёс из торб. Девушки коротали вечер за пряжей. Зуй привычными движениями, почти не глядя, правил нож, а Торвин, придвинувшись поближе к огню, подтачивала ушко стрелы. Её молодой напарник старательно возил щёткой по бокам своего коня. "А ничего, вроде, хороший паренёк, — с удовольствием наблюдая за ним, подумал Добрыня, — Сразу видно, что дельный народ эти загридинцы, сродни нам, тормалам. Не то что поморийцы беззаконные. Про Белую Лебедь, правда, дурного не скажу, но разве могут у нормального человека быть вот такие вот волосы цвета старой соломы, кожа, как козий сыр, и глаза прозрачные, словно у рыбы? Опять же, баба, а безмужняя, всё по дорогам с копьём мотается… Поморийцы хоть и числят себя людьми, а только наверняка они нелюдского корня. Настоящий человек должен быть цветом, как земля, из которой Творец и слепил первых людей. Этих же, если верить их собственной быличке, корова языком из соли вылизала…"
Мысли Нарока между тем тоже были отчасти заняты поморийкой. Со своего места он хорошо видел и её, и обеих дочерей дядьки Зуя, и потихоньку удивлялся их непохожести. Лесные девушки были какие-то на диво тихие и уютные, их укутанные в платки фигурки излучали мир и покой так же просто, как догорающий костёр — тепло, а лес вокруг — свежие запахи ночи. Торвин же даже на привале выглядела хоть сейчас готовой в бой. "Интересно, — думал Нарок, — Неужели у поморийцев все девки такие?" Он пытался представить себе Торвин чьей-то женой, чинной хозяюшкой дома — и не мог. На коне, с копьём наперевес, в казарме, играющей на горне зорю, на тренировочном плацу, гоняющей до седьмого пота новобранцев, или в бою, рубящей врагов без пощады — сколько угодно. А вот нежно целующей кого-то, в длинном платье, у печи, с малышом на руках — ну не получалось, и всё тут.
А сама Торвин, и впрямь, не спешила расслабляться. Незаметно для окружающих её глаза и уши всё это время чутко сторожили лагерь, и снаряжённый лук лежал рядом с ней, под рукой. Вдруг она быстрым движением подхватила своё оружие, прицелилась куда-то за пределы освещённого костром круга и сказала чуть насмешливо:
— Хватит прятаться. Выходи.
В темноте захрустело. На тропу вылез парень, по виду — из совсем небогатых тормалов. Он вышел к костру, стянул с головы башлык, показав присутствующим молодое, румяное лицо, и, опасливо косясь на Торвин, буркнул:
— Храни вас Маэль и Лунная Дева.
— Малёк, ты? — удивлённо вскинул брови Добрыня, — Чего прятался-то?
— Да так. Интересно стало, услышите или нет. А этот, — Малёк смущённо кивнул в сторону Торвин, — сразу давай за лук хвататься…
— Обычно я не разговариваю с теми, кто подкрадывается в потёмках, — недружелюбно сообщила Торвин, — Но с тобой девка. Пусть тоже выходит.
В кустах снова зашуршало. К костру, действительно, подошла девушка в тёмном платке. Приветливо улыбаясь, она поклонилась Торвин:
— Прости нас, уважаемый, мы с братом не хотели ничего дурного, — и так же почтительно она поклонилась сидящим у костра Омеле с Тишей, — Вечёрка у нас тут нынче, в Кроличьей норе. Пойдёмте к нам, славницы, ежели отец ваш не против.
К удивлению Нарока, дядька Зуй отнёсся к этому подозрительному приглашению на редкость благосклонно.
— А ступайте, позабавьтесь, — сказал он дочкам, — Чего вам со стариками сидеть.
— Благодарствую, — сказала Омела, — Мы с сестрой враз соберёмся.
Девушки живо свернули своё рукоделие, закинули котомки за плечи и радостно потопали с незнакомой девчонкой куда-то в темень и непролазные кусты. А парень, прежде чем последовать за ними, молча поклонился всем сидящим у костра, и напоследок смерил многозначительным взглядом сперва Вольника, а затем и молодого патрульного.
Едва шаги девушек и Малька затихли, Вольник подскочил со своего места, сияя, как медный таз.
— Ыиииих! — воскликнул он, — Вечёрочка! Нарок, айда собираться!
— А действительно, Торвин, — спокойно сказал дядька Зуй, — Не отпустишь ли парня на чуток погулять? Дело-то молодое…
— Так нас же, вроде, не звали, — растерянно захлопал глазами Нарок.
— Эх ты, чудо загридинское, — сказал Вольник доверительно, вынимая у него из рук конскую щётку, — Ты что, девка, что ли, чтобы тебя зазывать? Парни должны такое нюхом чуять и сами сбегаться. Понял? Эй, дядь Добрыня, можно я у тебя из короба бусин гребану?
— Шиш тебе, чучело! — возмутился Добрыня, — Так ступай. Может, хоть со стороны посмотришь, как приличные люди себя держат.
— Не, так — неинтересно, — помотал головой Вольник, — Без гостинцев с девчатами не пообжимаешься!