Место и впрямь оказалось замечательным. Позади Зуевой горки козий ручей расширялся во вполне пристойную речку. У её берега были поставлены мостки, дно возле них очищено от водорослей и ила, а вокруг, скрывая пляжик от посторонних глаз, стояла густая стена рогоза. У берега Омела сняла платок, развязала гашник поневы, сбросила её на траву, и следом стянула с себя рубаху. А потом обернула косу вокруг головы и закрепила гребнем. Нарок неловко застыл на месте, боясь дышать и не веря собственным глазам. Девушка была хороша, словно этла из сказки, и совсем не стеснялась своей наготы. Присев на мостках, она сперва осторожно потрогала поверхность ручья ладонью, затем легко соскользнула вниз, и уже стоя по плечи в воде, обернулась:
— Тёплая. Иди скорее.
Нарок, как зачарованный, шагнул в воду по щиколотку. Омела беззвучно рассмеялась, выбежала к нему навстречу, оттолкнула на сухое и принялась стаскивать с него одежду.
— Снимай, глупый, всё снимай, — приговаривала она при этом ласково, — не высохнет же до утра…
— Что ты такое делаешь?
— Я? Хочу получше рассмотреть своего милого, — руки девушки гладили его тело нежно и настойчиво, заставляя забыть обо всём на свете, — Какой ты красивый… Верно, многие девки говорили тебе об этом?
— Ну… вообще-то, нет…
— Значит, я буду первая. Что же ты замер? Иди ко мне, ты ведь хотел быть моим милым. Или я тебе больше не нравлюсь?
— Слишком нравишься! И зачем-то меня дразнишь.
— Я тебя не дразню, а люблю, — жарко прошептала она ему на ухо, — Иди ко мне, милый, иди…
Проснувшись поутру в Зуевом овине, Нарок с волнением и трепетом вспомнил всё, произошедшее ночью между ним и Омелой, и крепко задумался. Было? Не было? Вдруг это лишь навеянный усталостью и зовом плоти сон? Но одежда была мокра от росы и речной воды, а ладони ещё пахли её кожей. Или просто лесной травой?
Но как бы там ни было, следовало собираться в путь. За стенами овина уже бурлила жизнь. На дворе Добрыня, позёвывая, без спешки запрягал Каравая. В клети Омела с Тишей под присмотром мамаши, тётки Зуихи, доили коз. Проходя мимо, Нарок остановился на миг у двери, чтобы внимательно посмотреть на Омелу, надеясь увидеть какую-то важную подсказку или знак. Но она выглядела совершенно обычно, и так же, как всегда, скромно улыбнулась ему из-под платка.
Торвин тоже выглядела, как обычно: бодрая, чистая, подтянутая и застёгнутая на все пряжки. Словно не было вчерашнего сумасшедшего вечера, убитых разбойников, беготни по холмам, жуткой расправы с нежитем…
— Что за нестроевое состояние? — рявкнула она строго, стоило Нароку высунуть нос на двор, — Согласно уставу, патрульный должен носить форменную одежду и амуницию чистой, аккуратной и хорошо подогнанной, а так же поддерживать внешний вид, вызывающий уважение у сослуживцев и гражданских лиц. Живо приведи себя в порядок и займись лошадью. Через две склянки выезжаем.
И Торвин поставила на крыльцо "склянку" — небольшие песочные часы. "Ну вот, опять обращается со мной, как с нерадивым учеником, — раздосадовано подумал Нарок, — Она сама вообще устаёт хоть когда-нибудь? Ошибается? Сомневается? Или это всё не про неё, потому что не по уставу?" Однако вслух ничего не сказал. Всем новобранцам известно, что приказы старших обсуждаются, но только после их исполнения. А песочек уже сыпался, причём довольно быстро.
Имелась у Нарока и ещё одна причина поторопиться: до отъезда следовало непременно успеть поговорить с Омелой. Поэтому, наскоро отряхнув Воробья от сена и пыли, Нарок шлёпнул ему на спину седло, конской щёткой чуть смахнул мусор со своей куртки, влез в портупею, напялил шлем, и, убедившись, что ещё пол-скляночки в запасе имеется, рванул к козьей клети. Однако там его ждало разочарование. Ни коз, ни девушек нигде не было видно, только Малёк уныло ковырял вилами навоз. И, опираясь на такие же вилы, в дверях с весьма хмурым хмурымn выражением на лице стоял дядька Зуй.
— Не ищи её, — сказал он Нароку, не позволив тому даже рта раскрыть, — Оставь девку в покое.
— Дядька Зуй, я…
— Послушай, Нарок, ты нормальный парень, но не ровня Омеле. Ты — приоградец, княжий человек, а она — простая лесовичка. Ты забудешь её, едва вернёшься в свою крепостицу и наденешь чистую рубашку, а она будет надеяться и ждать. Возможно, даже вздумает самовольничать и откажется стать женой того, кого я выбрал для неё. Так что уезжай, и не обещай ничего моей неразумной дочери. Просто исчезни из её жизни.
— Я не могу так поступить, потому что действительно люблю Омелу. Я знаю, у вас положено давать за девушек откуп. Назначьте любой! Сейчас я беден, как храмовая мышь, но за хлябь непременно заработаю денег, буду беречь каждую медяшку, и к травоставу…
— Приограцы почти все так делают: обещают золочёные пряники, а сами уходят и уж не возвращаются. Что им наши девки? Для Омелы будет лучше войти в справный тормальский дом второй женой, чем остаться засидкой, ожидая несбыточного. Подумай об этом. Если ты действительно её любишь, то, верно, не пожелаешь ей доли никчёмной вековухи.