Чем дальше возок уходил в чащу, тем мрачнее и непригляднее делался лес вокруг. Трава стала какой-то серой, берёзки поредели, сменились корявыми, лысыми, скукоженными ёлочками и хилым кустарником. Но вовсе не это беспокоило Торвин, заставляя то и дело оглядываться по сторонам. В Змеином урочище было подозрительно пусто и тихо. Не топотали зубатки, не слышалось бодрой переклички птиц, не сновали в опавшей листве мыши… Да что уж там, даже слепни с комарами, неизбежное зло лесных дорог, исчезли куда-то без следа. Поменявшись с Нароком, Торвин не стала садиться на коня, пошла за возком, вглядываясь под ноги. Листовой опад ей тоже не нравился: он весь был не прошлого круга, листья под сапогами и копытами коней без хруста рассыпались в пыль. Постепенно местность пошла в подъём, лес закончился, но вид от этого не сделался радостнее. По склону редкими рядами, словно когда-то посаженные заботливой человеческой рукой, потянулись мёртвые старые яблони. "Яблочная горка?" — тихо спросила Торвин. Добрыня молча кивнул.
То, что осталось от хутора внезапно предстало перед глазами людей: покосившиеся столбы на месте прясла, обвалившийся овин, остов дома, а перед бывшим крыльцом — голый стволик засохшей рябинки.
— Всё, приехали, — сказал Добрыня, — Вот здесь, в воротах, и буду копать. Только вот что: Свит мне сказывал, будто у ракшасьего цвета есть хозяева, и они могут захотеть забрать свою игрушку. Так что ты, Торвин Валькйоутсен, сделай милость, посторожи. Может, ничего и не будет, а может…
— Что может? — нахмурилась Торвин.
— А, не важно. Поживём — увидим. Ты, главное, саблю в ножны не убирай.
Нарок остался на месте, а Торвин отошла к первым яблоням, чтобы лучше видеть подходы к хутору. Торжественно и неторопливо Добрыня вынес из возка мешок, встал в створе ворот и высыпал зерно на землю. В то же мгновение словно очий луч озарил и мёртвый сад, и убогие развалины: показавшийся из зерна каменный цветок светился ярким живым заревом, притягивал к себе и манил. Он был дивно красив: прозрачная, многоцветная друза размером с небольшого гуся. Кристаллики-листья сверкали сочной и свежей зеленью, какой не встретишь в опалённом сушью лесу, алые бутончики на их фоне казались язычками пламени. А единственный раскрывшийся цветок… От алых кончиков лепестков к небесно синей сердцевинке камень менял цвет и породу плавно, незаметно глазу, словно на лепестках живого цветка. Не смотреть на него было невозможно. И Добрыня смотрел, не в силах оторваться и начать работу, ради которой пришёл в это гиблое место. И Нарок смотрел восхищённо, позабыв обо всех своих печалях. Даже Торвин на миг задержала взгляд на каменном чуде… Ей казалось, будто на миг.
Их спас Тууле. Увидев приближающегося к возку незнакомца, конь вскинул голову и тревожно заржал. Торвин, вздрогнув, обернулась на звук. Да, хозяин пришёл за своей игрушкой. Уверенным, широким шагом через мёртвый сад прямо к Добрыне, застывшему с каменным цветком в руках, шёл ракшас. Не лесной клыкастый дичок, хоть они тоже очень опасны, а взрослая пустошная тварь в серебристом плаще. "Стоять!" — гаркнула Торвин так, что у неё самой зазвенело в ушах. Напарник услышал, вмиг очнулся от наваждения и выхватил саблю из ножен. А вот ракшас даже не подумал остановиться. Но вопль Торвин, без сомнения, тоже услышал. Мягким движением он отбросил плащ за спину и извлёк из ножен меч.
Как ни быстра была Торвин, она ясно видела, что не успевает встать между ракшасом и Добрыней. Умница Нарок сделал это за неё. Будь противник человеком, у молодого стража даже достало бы умения его остановить. Но ракшасий страж был нечеловечески быстр, ему не составило труда избавиться от помехи: он легко отклонил удар Нароковой сабли, затем, не останавливаясь, полоснул противника изнутри по предплечью вооружённой руки и добил коротким прямым уколом под рёбра. Нарок отшагнул назад, поник и медленно опустился на землю. Всего один миг. Но именно этого мига хватило Торвин, чтобы бросить нож. Он вошёл ракшасу точно в глаз, по самую рукоять.
Зная не по наслышке, насколько живучи и опасны ракшасы, прежде всего Торвин отрубила их незваному гостю башку, потом, добежав до Тууле, отстегнула от седла целительский кошель, взяла из возка свой плащ и войлочную скатку, на которой спала в лесу, и только после этого подошла к Нароку. Добрыня, уронив свой ракшасий цвет на кучу зерна, тоже подошёл, присел рядом.
— Придержи, — сказала Торвин, осторожно поворачивая раненного на спину, подсовывая ему скатку под колени и расстёгивая кошель. Кроме бинтов и средства для промывания ран у неё имелся секретный флакончик с каплями, приглушающими боль. Использовать их следовало крайне бережно, иначе вместо облегчения они могли погрузить человека в смертельный сон. Помня об этом, Торвин для начала уронила Нароку за щеку всего пару капель. Затем расстегнула на нём пояс, распахнула куртку и принялась щедро прокладывать рану на животе чистыми бинтами.
— Зря, — тихонько сказал Добрыня, — Кончается он.