«Дождь явно раздумывал, идти ему уже или не стоит. Мелкая, словно просеянная сквозь сито, морось неохотно рябила лужи, рекламный баннер на щите был исполосован темными потеками и пятнами сырости. Правда, жизнерадостная девица с роскошными формами, изображенная на плакате в топлес-бикини, в окружении пальм, ядовито-синего моря, несколько менее ядовитого неба и камбалообразных дельфинов, развешанных по тому небу, точно вялящаяся вобла, присутствия духа от промозглой сырости не теряла…»
Дождь явно раздумывал, идти ему уже или не стоит. Мелкая, словно просеянная сквозь сито, морось неохотно рябила лужи, рекламный баннер на щите был исполосован темными потеками и пятнами сырости. Правда, жизнерадостная девица с роскошными формами, изображенная на плакате в топлес-бикини, в окружении пальм, ядовито-синего моря, несколько менее ядовитого неба и камбалообразных дельфинов, развешанных по тому небу, точно вялящаяся вобла, присутствия духа от промозглой сырости не теряла. Улыбаясь во все сорок зубов, девица демонстрировала пылесос. Надпись на плакате гласила: «Сосет за копейки!»[1]. Немолодой мужчина, стоявший на остановке, чуть усмехнулся. Уже давно фривольно-двусмысленная реклама вошла в повседневный обиход – настолько, что даже непримиримые старушки, со скуки радеющие за старинную нравственность, перестали осуждать и возмущаться «вопиющими безобразиями».
С края зонта сорвалась крупная капля, булькнув в лужу неожиданно громко, крохотная круговая волна побежала, расширяясь, и пропала. Еще секунды две на месте упавшей капли плавал пузырь, затем лопнул, породив уже совсем еле заметную вторичную волну. Мужчина усмехнулся. Вот так и мы все, если разобраться, являемся в этот мир, надуваем пузыри и гоним волны… и все заканчивается. Бульк, и нету…
Он взглянул на небо, исходившее скупым плачем, вытащил сотовый телефон, послушно высветивший цифры – часы и минуты. Может, ну ее к бесу, маршрутку, взять да и пройтись пешком? В прежнее время он бы так и поступил, вероятно… опять же проезд дорожает раз от разу… Однако болезнь, вражина, сидевшая внутри, отзывалась болью на каждую попытку ее растревожить. Так что, пожалуй, лучше дождаться.
Мимо остановки с ревом пронеслась замызганная донельзя иномарка, широко расплескивая воду, скопившуюся на проезжей части. Стоявшая ближе к краю тетка с обширной сумкой взвизгнула.
– Чмо гунявое! … … …! Чтоб ты околел!
Дальнейшее красноречие тетки было пресечено подкатившей наконец к остановке «газелькой», как выражается нынешняя молодежь, «убитой в хлам». Во всяком случае, боевые шрамы на боках транспортного средства красноречиво свидетельствовали – идти на таран водитель не боится.
– Мужчина, передайте уже на проезд! – тетка, взгромоздившись в приямке у двери, пыхтя пристраивала свою сумку. – Ой, молодые люди, осторожнее! Вы мне все колготки порвете!
– Поздно, тетка, – молодой человек уркаганской наружности щерил крепкие желтые зубы. – Лет бы двадцать тому назад легко, а сейчас ну тя на хрен!
– Хамло! – высокомерно отрезала тетка, цепко придерживая сумку.
Мужчина слушал перепалку, стоя в проходе согнувшись и уцепившись за спинку обшарпанного пассажирского кресла. Перед глазами маячила надпись русскими буквами, сработанная на принтере и оклеенная скотчем, – «Тише едеш далше выидеш». Он усмехнулся. Еще лет десять-двенадцать назад можно было бы держать пари, что для составителя плаката русский язык не родной и никогда им не станет. Теперь же такой уверенности не было. Перманентная реформа образования начала наконец-то приносить сочные плоды, да и пиджинизация некогда великого и могучего зашла уже ой как далеко. Можно ли считать родным язык, которым владеешь нетвердо? Можно, если никакими иными не владеешь вовсе. Как там было написано в предвыборном плакате одного кандидата – «сечас главная задачя – востановить всеобщую граматность населения»… Ничего особенного, вероятно, у какого-то помощника-рецензента случайно оказалась отключена проверка правописания на компьютере…
Машину тряхнуло на ухабе, мужчина сморщился – больно, зараза… Стоять скрючившись было неудобно, бок болел все сильнее. Молодые люди, сидевшие перед ним, продолжали обсуждать какие-то свои дела. Времена, когда пожилым и больным, а также беременным и мамочкам с младенцами уступали места в общественном транспорте, навсегда остались в прошлом вместе со смешными кургузыми трамвайчиками и неуклюжими округлыми «мыльницами» львовских автобусов. Во всяком случае, когда появились первые маршрутки, этот древний обычай доживал последние вздохи.
– На остановке, пожалуйста.
Пожилой таджик, сидевший за рулем, мотнул головой в знак согласия и круто завернул к тротуару, не обращая внимания на злобное бибиканье какого-то подрезанного лоха. Навалившись плечом, мужчина толкнул дверь, со скрежетом откатившуюся в сторону, и покинул душный салон, немедленно привалившись к столбу. Слегка отдышавшись, он достал пластинку лекарства, выдавил из фольгированного гнезда одну таблетку, тщательно разжевал. Постоял, прислушиваясь к ощущениям. Ну вот… вроде полегче. Айда домой…
Он все-таки замедлил шаг, обходя это здание. Внутренний голос подсказывал – не надо… Ну право же, ничего из этого не выйдет, кроме расстройства.
Мужчина стиснул зубы и решительно повернул к двери, над которой красовалась надпись:
