Неизвестно, как он узнал, что Маша пережила войну. Вероятно, он не знал наверняка, а просто хотел выяснить. Маша же, в свою очередь, пыталась через советский Красный Крест связаться с родственниками в Финляндии. Сестра моей матери Рико и младший брат Якко также безуспешно пытались отыскать родственников с помощью Красного Креста. Но КГБ знал, где искать.
И вот августовским днем 1957-го огромный черный “ЗиЛ” медленно покатил прямо по юрмальскому пляжу в Вайвари, там, где автомобильный проезд строго запрещен правилами дорожного движения.
К изумлению (граничившему с ужасом) Маши, Йозефа и Лены, сидевших чуть повыше, в дюнах, машина остановилась напротив них. Из машины вышли мой отец, его переводчица – красавица Вера и водитель, сотрудник КГБ, – именно он знал, где найти искомое.
По словам Лены, это был полнейший сюрприз – будто их посетили пришельцы из космоса. Все сели в шикарную просторную машину и поехали на дачу, где провели пару часов.
Отец пытался выйти с Йозефом в сад, но, по словам Лены, элегантная, одетая по-западному Вера следовала за ними как тень и не давала поговорить тет-а-тет.
После встречи отец вернулся в Ригу и в тот же вечер – в Москву.
Отец снова посетил Ригу в 1963-м и снова встретился с Машей и Леной.
Немецкий у отца был достаточно скромный, но, будучи двуязычным хельсинкским мальчишкой, он уж как-нибудь нашел бы с Йозефом общий язык. Согласно отметке в военном билете, немецким отец владел. В ответ на мой вопрос по этому поводу он рассмеялся и сказал, что ротный фельдфебель не смог сделать иного вывода, когда он, будучи сержантом первой группы снабжения полевого летного склада Воздушных сил, погасил горевший тормозной барабан приземлившегося в Иммола гитлеровского “Фокке-Вульф”
Семейная легенда гласит, что отец подарил Йозефу – они носили примерно один размер – свой габардиновый макинтош. Осенью его у Йозефа украли в парикмахерской. Маша рвала и метала. Когда огорчение улеглось, семья Юнгман вспомнила рассказ Александра Вертинского о его возвращении в 1943 году из эмиграции. Вертинский вышел из поезда в Москве с чемоданами и воздел руки к небу, приветствуя родину. Когда он опустил руки, чемоданов уже не было. Вертинский воскликнул: “Узнаю тебя, Россия!”
Поездка отца в Ригу установила связь, переросшую в тесное общение.
Постепенно я осознал, насколько важной оказалась поездка моего отца в Ригу в 1957-м. Он буквально открыл для Маши и ее родных окно в свободный мир.
В Советском Союзе Маша с Йозефом жили точно в тюрьме, несмотря на то что Красная армия и советские паспорта спасли им жизнь. Они помнили другую жизнь, они знали, каково жить в свободной стране. Маше с самого начала было ясно, что из СССР надо уезжать. Возникшая связь с сестрой в Хельсинки породила новые надежды.
После отцовской поездки завязалась переписка. Письма шли очень медленно, через Москву, но все же… Позже стали возможны и телефонные разговоры. Разрешили и посылки. Посылки в мягкой упаковке, которые слали мама, ее братья и сестра, имели, по словам Лены, куда большее значение, чем могли представить себе отправители. Лена, конечно, радовалась хельсинкским обновкам, на которые заглядывались в школе. А Маша с помощью подруги (она до войны держала магазинчик одежды и теперь работала в той же сфере полулегально) даже торговала заграничной одеждой. Полученные деньги стали существенным подспорьем для семьи.
Маша от имени Лены посылала нам с сестрой изданные в ГДР книги на немецком – они сохранились до сей поры.
Маша переписывалась и с моей матерью, и с ее сестрой.
Благодаря открывшейся возможности удалось связаться и с ленинградскими родственниками. Отец моей матери Мейер Токациер и ее сестра Рико Грасутис воспользовались появившимися в 1958 году автобусными маршрутами в Ленинград и в 1959-м съездили навестить младшего брата Мейера, Якоба. Второй из ленинградских братьев, Сендер, умер еще до войны. Туда же из Риги приехала Маша с 14-летней Леной.
Лена хорошо запомнила встречу в отеле “Астория”. Братья говорили между собой на идиш. Якоб заметно нервничал, в остальном же встреча прошла относительно спокойно. Говорили о чем хотели.
“Астория” была гостиницей номер один, ею пользовались иностранцы и советская элита. Простые граждане сюда не заглядывали.
Лена обратила внимание на религиозность Мейера – он молился в номере отеля в присутствии остальных.
Мой кузен Гил ель Токациер рассказывал, что седой Якоб, “похудевшая копия Мейера”, навещал брата в Хельсинки. Якоб также звонил Гилелю после смерти Мейера в 1966-м.
