Конфликт был ожесточенным. Сторонникам Кекконена и искателям согласия не нашлось в Хельсинки места для ночлега. Когда отца в 1963-м пытались отстранить от руководства Финской федерацией тяжелоатлетов, Кекконен прислал ему гневное письмо, в котором выражал свою поддержку: “За некрасивой попыткой, как я подозреваю, стоят люди, чье истинные заслуги в финском спорте я не берусь оценить… Я рад, что все тяжелоатлеты встали на твою сторону, и ты можешь продолжать спортивную работу (подчеркнуто Кекконеном) во главе созданной тобой федерации. Искренне желаю тебе непреходящего в ней успеха. С нуля ты поднял финскую тяжелую атлетику на мировой уровень. И достиг этого не тем, что вместе со всеми плясал под чужую дудку, а благодаря независимой, профессиональной, увлеченной работе”. В письме звучал и намек на отстранение Олли Мяки от участия в римской Олимпиаде.
В тот же год президент республики присвоил моему отцу почетное звание социального советника.
В марте 1965-го Кекконен пригласил
Отцовская борьба и его поддержка Кекконена повлияли на дух нашего дома и мое мировоззрение. Во мне проснулся интерес к финской внешней политике.
И по сей день я с улыбкой вспоминаю дворника с Линнанкоскенкату, переехавшего из рабочего района Алппила в наш буржуазный Така-Тёёлё, с которым мы заключили пари на пять марок – кто выиграет президентские выборы 1956 года – социал-демократ Фагерхольм или центрист Кекконен? Он так и не отдал десятилетнему мальчишке проспоренное.
Самой значительной отцовской поездкой стала поездка в Москву в августе 1957-го, во время Фестиваля молодежи и студентов. От Финляндии поехали трое высокопоставленных спортивных чиновников и трое тяжелоатлетов. Шведские атлеты тоже ехали в Москву на поезде через Хельсинки.
Фестиваль был грандиозным событием. Делегация принимающей страны была, естественно, самой большой (3719 человек), однако второй по величине оказалась финская (2103). Финнов в Москву приехало даже больше, чем французов (2099) или итальянцев (1854)[266].
Символом фестиваля был голубь Пикассо, девиз – “За мир и дружбу”. Благодаря фестивалю песня “Подмосковные вечера” надолго стала хитом, а в столице появился проспект Мира [267].
Это был апогей хрущевской оттепели, которая должна была открыть шлюзы политике “мирного сосуществования”.
31 мая 1957 года в программе американской телекомпании
После смерти Сталина поддерживать отношения с иностранцами стало для советских граждан проще. Первые турпоездки в СССР начались в 1955 году. При жизни Сталина в страну не проник ни один турист. В Москве жила лишь небольшая группа мужчин из западных стран, женатых на советских женщинах. Браки с иностранцами Сталин запретил в 1947 году[268].
С 1955-го стало возможным получать книги и прессу из “братских” стран. Особенно важной стала в этом отношении Польша, поскольку, выучив польский, можно было читать литературу, не переведенную в те годы на русский: Фолкнера, Джойса, Кафку.
Особенно далеко идущие последствия имело разрешение на переписку с родственниками. По свидетельству Владислава Зубока, примерно у 10 % американцев были корни на территории СССР. Начался также обмен студентами, сперва со странами “народной демократии”, а потом и с западными[269]. Высшая партийная школа открылась для финской Коммунистической партии только в 1954-м.
Оттепельный хмель был исключительным этапом советской истории, а фестивальный пыл августа 1957-го открыл в ней особую главу. По свидетельству зятя Хрущева журналиста Алексея Аджубея, центр Москвы не спал все две недели фестиваля. Такого общения с иностранцами не случалось с войны.
Руководивший подготовкой и проведением фестиваля первый секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Шелепин доложил, что мероприятие прошло с большим успехом[270]. После фестиваля его повысили до председателя КГБ.
В разгар праздника Екатерина Фурцева, вошедшая в июне 1957-го в Президиум ЦК КПСС, предложила моему отцу поехать в ознакомительный тур на Кавказ, в Крым, Самарканд или еще куда-нибудь на территории СССР. Отец попросился в Ригу – он хотел найти кузину своей жены Машу Юнгман.
