– Т-ты-ы-ы? – Пока бабушка собиралась с духом, Санька вьюном скользнул в лодку и притаился. – Так я тебе и поверила! Так я тебе и поверила!..
Бабушка порола меня до тех пор, пока не сломался прут. Отбросив переломившуюся прошлогоднюю талину, от которой и больно-то нисколько не было, она запричитала, выкашливая перехваченным сердцем:
– Да што за наказанье такое? Да за какие грехи на меня навязались кровопивцы?..
– В лодку идти, чё ли?
Кеша уже не улыбался, Ксенофонт подмигивал мне, маячил, прыгай, дескать, скорее в лодку да ко мне поближе – на корме не достанут…
Но я, набычась, стоял на берегу.
– Иди лучше в лодку! Запорю! До смерти ведь запорю! – затопала ногами бабушка. – Х-хосподи! Вот дедушко-то родимый! Забей его… Забей… – Она сцапала меня за ухо и повлекла к лодке.
Не медля ни минуты, Ксенофонт оттолкнулся, лодку качнуло, бабушка осела, схватилась за борта. Развернулись, поплыли. Бабушка черпнула рукой за бортом, приложила сырую ладонь к губам.
– Налим где, Санька?
– Ой, забыл! Вот гадство, забыл!
– Поворачивайте назад! – потребовал я.
– Я те поверну! Я те поверну! Так поверну, что своих не узнаешь!
– Поворачивайте лучше, а то всех перетоплю! – процедил сквозь зубы я со всем злом, какое скопилось во мне за эту проклятую ночь, и шатнул лодку.
– Сенофонт! – взмолилась бабушка. – Поворачивай, батюшко, поворачивай, родимый! Он ведь обернет лодку-то!.. Де-эдушко, дедушко вылитый… Сатана сатаной, как рассердится…
Ксенофонт ухмыльнулся и развернул лодку. Он ведь дедушкин брат, значит, мне сродни.
В одном бродне, в грязной и драной рубахе, в мокрых штанах, пошлепал я по берегу, по глине.
– Красавец какой! – сказала бабушка. – Тебе ишшо за обуток будет! Новые почти бродни уходил…
Налима я нашел в воде. Санька забил его и продел в жабру таловую ветку с сучком. На ветке я и приволок налима.
– Налимище-то! – принялся измываться надо мною Кеша, но я смазал ему рыбиной по морде, и он заутирался рукавом: – Чё размахался-то? За ним еще приплыли, как за нобрым!..
– Как поселенца делить будете – повдоль или поперек? – Бабушка тоже насмехается, отошла, отдышалась.
– Разделим…
Переплыли реку в тягостном молчании. Вышли из лодки. Я потребовал у Саньки ножик, разрезал налима на три части. Голову мне, поскольку я оказался в конце концов главным ответчиком за все. Середину – Саньке, раз он вытащил налима, хвост Алешке – он только ныл, бабу звал, и никакого от него толку в промысле не было.
Бабушка сварила уху из двух кусочков налима и, не знаю уж, нарочно или с расстройства, пересолила ее. Но я все равно выхлебал уху и остатки выпил из чашки через край. Алешка несмело звал бабушку хлебать с нами – в нашем доме не принято было есть что-то по отдельности, да бабушка сердито замахала на нас обеими руками:
– Понеси вас лешаки с налимом вашим!
Вечером прибыл дедушка. Он пилил в лесу швырок – мужики наши сбивались в артели и заготавливали на продажу дрова веснами, пока было пустое время до пахоты и сева. Обо всех наших злодеяниях было ему доложено с подробностями и даже с прибавлениями.
– Чего же ты сводишь людей-то с ума? – укоризненно сказал дед. – Шутки тебе с водой?
Я молчал. Дедушкины укорные слова тяжелей бабушкиной порки. Но скоро деду, как всегда, жалко меня стало, и, дождавшись, чтоб бабушка скрылась с глаз, он участливо спросил:
– Лодку-то как отпустили?
– Таймень опрокинул.
– Так уж и таймень?
– Не сойти мне с этого места!..
– Ладно, ладно. Лодку вашу Левонтий поймал.
– А чё тогда бабушка талдычит: платить за лодку, платить за лодку!..
– Пужат. Ты знай помалкивай.
Дед потолковал еще со мной о том о сем, подымил табаком, затем протяжно вздохнул и повел меня в хибарку бобыля Ксенофонта.
– Вот тебе соловей-разбойник. Опекунствуй на рыбалке. До смерти он теперь пропащий человек. Пушшай хоть с тобой на реке болтается.
Дед и Ксенофонт закурили, как бы порешив дело, и сидели, покашливая, изредка обмениваясь вялыми и неинтересными словами: «Пилы ныне дерьмо, зуб то крошится, то вязнет…» – «Н-на. разживетесь вы на этом швырке…» – «Разживемся. А тут ишшо соку березового опилися, пообслабели. Едва ноги волочили…» – «Дак ить не маленьки! Посивели в лесу-то…» – «Посиветь-то посивели, да не поумнели…»
Старая, полутемная избушка наполнялась махорочным дымом, мухи в нем вязли. Я примостился возле кособокого, некрашеного окна, ловил на нем мух и запихивал их в спичечный коробок – про запас – летом на ельца и хариуса наживка. Ловил я мух, слушал, не заговорят ли о чем еще братья, но они уже выговорились и помалкивали, смотрел на Енисей, поблескивающий за домами, за заплотами и огородами, и не верил своей участи. Уж с Ксенофонтом-то мы половим рыбки! Уж потаскаем налимчиков! Может, и тайменя того сыщем? Ну, не того, так другого. Мухи все вязли в дыме, угорело тыкались в углах, лепились на стекло – отдышаться.
Вот жизнь какая извилистая! И несчастья, и счастье – все в ней об руку, все рядом ходит.
