В почте, с которой меня однажды познакомил Михаил Александрович Шолохов, было письмо от одного из сибирских его почитателей. Он писал: «Неповторимая по красоте поэма о Тихом Доне навечно вошла в золотой фонд мировой классики. Прочитав «Тихий Дон», невольно скажешь: «Да, я был там, искупался в этой реке, видел донские степи и дышал чудесными запахами цветов. Я беседовал с казачками и замечал острый Аксиньин взгляд… Сибирь — сказочно богатый край, и сибиряки достойны высокой чести. И мы по-доброму завидуем, что такая песня сложена о Тихом Дюне. И мы грустим, что такой песни еще никто не написал о могучем богатыре Енисее». Думаю, сегодня мы можем сказать, что у сурового и раздольного Енисея (безусловно, речь идет и о всем Центральносибирском крае) есть певец — с глуховатым, тревожным, берущим за душу, голосом, с грубоватым, сильным и звучным, достигающим далеких окраин, словом. На литературной карте страны, наряду с миром людей, проживающих на берегах раздольной Волги, тихого Дона, седого Днепра, угрюмой Лены, благородной Невы, полно и четко обозначился Енисей — с его суровыми и жизнестойкими, с его добрыми людьми.
Енисей — многозначный символ. Он вбирает в себя историю, опыт, человеческие страсти, объединяет людей, вводя их в единое русло. Так, Фокинская речка прибежала к нему, «споткнулась о его большую воду и, как слишком уж расшумевшееся дитя, пристыженно смолкала. Тонкой волосинкой вплеталась речка в крутые, седоватые валы Енисея, и голос ее сливался с тысячами других речных голосов, и, капля по капле накопив силу, грозно гремела река на порогах, пробивая путь к студеному морю, и растягивал Енисей светлую ниточку деревенской незатейливой речки на многие тысячи верст, и как бы живою жилой деревня наша всегда была соединена с огромной землей».
Да, Енисей бежит к далекому морю-океану, бунтующий, неукротимый, все на пути сметающий. Он напорист, у него не забалуешься. И автор, кажется, решил запечатлеть изменчивый многообразный облик батюшки Енисея во всех его проявлениях.
Вот сковывает его непогода: «Сначала появляются зеркальные забереги, по краям хрупкие и неровные. В уловах и заводях они широкие, на быстрине — узкие, в трещинах. Но после каждого морозного утра они все шире, шире, затем намерзает и плывет шуга. И тогда пустынно шуршит река, грустно, утихомиренно засыпая на ходу.
С каждым днем толще и шире забереги, уже полоса воды, гуще шуга. Теснятся там льдины, с хрустом лезут одна на другую, крепнет шуга, спаивается, и однажды, чаще всего в студеную ночь, река останавливается, и там, где река сердито громоздила по стрежи льдины, остается нагромождение торосов, острые льдины торчат так и сяк, и кривая, взъерошенная полоса кажется непокорно вздыбленной шерстью на загривке реки».
Сила сибирских морозов, продолжительность зимы, казалось, могут выморозить, истребить, навечно сковать всю мощь Великой реки. Но нет, бурлит она. И на ее берега приходят беды не от природных стуж и метелей.
Война, может, и не добавляла крепости и неподвижности льду, но подобно жестокой зиме студила жизнь, которая, теряя животворное тепло родного очага, цепенела и иссякала. Читая «Последний поклон», чувствуешь, как холодно было в те дни на Енисее, как застывала деревня и мерз город, как мертвела жизнь. Но и в самые жестокие стужи у Енисейских караульных быков не затихал бурный водоворот, не прекращался мощный поток. «Здесь все бурлит, клокочет, шуга громоздится, льдины крошатся, ломаются, свирепое течение крушит хрупкий припай. Не желает Караульный бык вмерзать в реку. Уже вся река застыла, смирилась природа с зимою, а он стоит в полой воде… От пара куржавеют каменистые выступы быка, кустики травы и сосенки, прилепившиеся к нему, обрастают толстой бахромой, и среди темных, угрюмых скал Караульный бык, разрисованный пушистыми, до рези в глазах белыми узорами, кажется невиданным чудом».
Картина деревенской и городской жизни во время войны напоминает эту студеную круговерть зимнего, нескованного Енисея. Она холодна, темна, и, кажется, вот-вот все застынет, оцепенеет. Однако, подобно Великой реке не поддается цепенящей холодной силе войны море народной стихии, не замерзают источники добра, справедливости, чести, трудолюбия. Какие бы зловещие цепи, какие бы темные силы ни сковывали Енисей, там, внизу, у его незамерзающих чистых родничков и в самые жестокие холода зарождались животворные потоки, соединяющиеся в мощные течения, несущие жизнь окрестностям, взламывающие по весне застарелый лед и уносящие в океан весь накопившийся за зиму мусор.
