Вовка выглянул из-за дерева и тоже застыл на месте. По узкой просеке шли гитлеровцы в серых мундирах, с автоматами в руках. На головах тускло поблескивали стальные каски. Они вели двоих пленных. У Вовки екнуло сердце: «Может, отец? - Отодвинув ветки, он старался рассмотреть лица. - Нет, не похож. Но все равно наши, русские!» У одного голова забинтована, местами сквозь марлю проступают темные пятна. На нем нижняя белая рубаха и синие командирские штаны. Идет босиком. Руки скручены за спиной. У второго на рукаве изодранной гимнастерки Вовка отчетливо увидел звезду. «Комиссар, - определил Вовка. - Один командир, другой комиссар! Куда их ведут?»
Шествие замыкал низкорослый немец. Он нес тяжелую плоскую канистру. Автомат болтался у него на груди.
Высокий, узкоплечий офицер дал команду. Солдаты защелкали автоматами. Офицер подошел к пленным и, оскалив зубы в улыбке, сказал:
- Вы сейчас умирайт. Говорит последний слово.
Комиссар презрительно посмотрел на немца:
- С фашистами не разговариваю, - и отвернулся.
- Смотрите, подлюги, как умирают русские командиры, как умирают коммунисты! Мы плюем в вашу фашистскую морду! - И с этими словами командир с забинтованной головой плюнул.
Фашист побагровел, обтерся и заорал. Солдаты подскочили к пленным, повалили их на землю, связали ремнями ноги. Двое солдат подбежали с охапками хвороста и стали забрасывать пленных. Низкорослый немец открыл крышку канистры и полил из нее на хворост. Офицер скрутил кусок газеты, вынул зажигалку и, нервно чиркнув, поднес ее к бумаге. Когда она разгорелась, осторожно, издалека бросил ее в хворост. Ярко, с гулом вспыхнуло пламя.
Санька, охнув, закрыл лицо руками. Вовка побледнел и, кусая губы, яростно сжал кулаки. Сейчас раздастся отчаянный крик. Но что это? Они услышали пение. Да, пели «Интернационал»:
Вовку била дрожь. Надо что-то сделать, но что? Санька, прижав руки к груди, медленно пятился назад.
Вдруг Вовка сунул пальцы в рот и оглушил притихший лес отчаянным свистом.
Санька вздрогнул и в ужасе вцепился ему в руку.
- Что ты делаешь? Убьют!
Немцы вскинули автоматы и стали палить по темной чаще, по густым кустам, по кронам деревьев. А из костра неслись крики:
- Прощайте, товарищи! Умираем за Родину!
- Бейте гадов!
Один из фашистов подошел к костру и прострочил длинными очередями пламя.
- Бежим! А то поймают и как Антошку… - шептал Санька, не отпуская Вовкину руку, но бежать у него не хватало сил.
На следующий день Вовка и Санька, крадучись, вышли на просеку. В руках у них были две саперные лопаты, которые они нашли в кювете.
Стараясь не шуметь, ребята торопливо копали, но земля поддавалась туго. К полудню вырос небольшой холмик.
- Жалко, - сказал Санька, вытирая вспотевшее лицо рукавом, - креста нету. Может, с кладбища стянем?
- Надо не крест, а звезду.
- На нашем кладбище звезду не найдешь, там одни кресты.
- Сами сделаем.
Возле окопов они разыскали поломанный фанерный ящик. На куске фанеры Вовка нарисовал карандашом пятиконечную звезду и большим складным ножом (его нашли в полупустом солдатском ранце) старательно вырезал. Санька вытащил из ящика несколько гвоздей, выровнял их и рукояткой пистолета прибил звезду к палке.
- Фамилии хорошо бы написать, - сказал Санька. - Да жаль, мы их не знаем.
Вовка послюнявил химический карандаш и написал на звезде печатными буквами: «Здесь лежат два героя-коммуниста». Потом подумал и приписал внизу: «27 июня 1941 года».
- Кажись, все, теперь айда отсюда, - сказал Санька, оглядываясь. - Место больно опасное.
Но Вовка, казалось, ничего не слышал. В его глазах появился какой-то холодный блеск, губы плотно сжались. Санька, искоса наблюдая за ним, насторожился, догадываясь, что брат задумал что-то, но спросить не решался.
- Клянусь мстить проклятым фашистам! - в голосе Вовки зазвенели глухие железные нотки. - Клянусь своей кровью.
Вовка вынул нож и надрезал указательный палец левой руки. Когда показалась кровь, он пальцем написал на звезде: «Восыком».
- Вот теперь все, - сказал Вовка другим, уставшим голосом, как человек, сделавший большое дело, очень важное для него самого. - Теперь можно идти. До самого фронта.
- А как же я? - спросил Санька, и в его вопросе прозвучала открытая обида.
- Как хочешь, - ответил Вовка.
Санька посмотрел на брата и уже не с обидой, а с тревогой спросил:
- Бросаешь меня, да? Одного оставляешь?
Вовка остановился перед Санькой, посмотрел ему в глаза, в которых готовы были появиться слезы.
- Решай сам. Если ты готов сражаться, не боишься пыток и смерти, то идем со мной. А если дрожишь, то лучше возвращайся домой.
Перед Санькиными глазами стояла страшная картина расправы с командирами и истерзанный Антошка. При одной мысли, что и с ним может такое случиться, у Саньки мурашки пробегали по телу. Но в деревню возвращаться ему не хотелось. Оставаться в лесу одному тоже было боязно.
И Санька решился:
- Иду с тобой.
