— Ждать им недолго, скоро получат свое.
Йокам кивнул и снова посмотрел на заднюю стену здания полицейского участка.
— Поскорей бы уж все это закончилось.
Они вместе пересекли парковочную площадку, но напряжение и настороженность остались как напоминание о ночном звонке и о том, что было и не было сказано. У двери Йокам остановился.
— Я опять про прошлый вечер, — смущенно сказал он. — Нашло что-то, помутнение… Понимаешь? — Хант начал было что-то говорить, но Йокам недослушал, открыл дверь и боком шагнул внутрь. — Делай, как считаешь нужным.
Воздух внутри разве что не трещал от напряжения — Хант видел это в особой порывистости движений, в том, как обратились к ним все взгляды. Йокама встретили как героя. Ему пожимали руку, его хлопали по спине. Полицейские ненавидят педофилов, а в доме Мичума обнаружилась целая сокровищница изобличающих улик, самой пугающей из которых была толстая стопка фотографий, сделанных с записей камер наблюдения торгового центра. Девочкам на них было от десяти до пятнадцати — юные, со свежими лицами, неловкие. Одни сидели за столиками в фуд-корте, другие спускались или поднимались на эскалаторе.
На фотографиях Мичум делал надписи черным маркером:
Там, где он сомневался, стояли вопросительные знаки:
«
На некоторых снимках в нижнем углу значился адрес. Девочки жили на тихих улицах, далеко от центра. Кое-где под лицами или именами стояли цифры — возраст:
Хранились фотографии в запертом на ключ нижнем ящике письменного стола Мичума, и Ханту, когда он увидел их, стало не по себе. А еще его обожгла ярость. Правильно или неправильно, но убить мерзавца — доброе дело. И вообще все получилось даже красиво. Бертон Джарвис умер на улице, полуголый и умоляющий сохранить ему жизнь. Умер от руки одной из своих жертв. Мичум застрелен в собственном доме, убит одним из старших детективов департамента полиции.
Большинство копов улыбались и не скрывали радости, но не шеф. Бледный, с лихорадочными ярко-красными пятнами на мясистых щеках, он стоял в дверях своего кабинета, поглядывая то в одну, то в другую сторону. Уже сейчас, в четверть восьмого, на его рубашке проступили пятна пота. За спиной у него мелькали тени. Странные люди в темных костюмах. Люди, похожие на копов.
— Пять минут, — сказал шеф и закрыл дверь.
— Мы сегодня рано, — заметил Хант.
Йокам пожал плечами.
— Я пока покурю.
Проводив его взглядом, из-за своего стола поднялся и подошел к Ханту детектив Кросс.
— К вам можно по личному делу?
Они прошли в офис Ханта. В несвежей, заляпанной кофейными пятнами рубашке, мятый и небритый, Кросс выглядел так, словно не спал всю ночь. Впервые Ханту бросилось в глаза, что на висках у него проглядывает седина.
— В чем дело?
— О мальчишке Мерримонов новостей нет?
— Мы не теряем надежду…
— Но пока ничего не слышно, так?
— Какая-то проблема? — спросил Хант.
— Мой сын, Джек. Не могу его найти.
— Что значит «не можете найти»?
Кросс пригладил волосы толстыми пальцами.
— Мы поругались, и он ушел из дома.
— Когда?
— Прошлой ночью. — Детектив помолчал. — Может быть, позапрошлой.
— Может быть?
— Насчет первой ночи я не уверен. Он мог уйти и тогда, и на следующее утро. Сам я ушел рано и его не видел. Жена волнуется — вы же знаете, что в газетах пишут. А ей волноваться нельзя.
— Она волнуется, а вы — нет.
Кросс переступил с ноги на ногу, и Хант понял, что детектив не просто беспокоится, а всерьез испуган.
— Вы мою жену знаете?
— Встречался как-то несколько лет назад.
Кросс кивнул.
— Она сильно переменилась за последние годы. — Помолчал, будто преодолевая какое-то сопротивление внутри себя. — Стала очень религиозная. Если взять последние часов тридцать, то она и не спала, и не ела по-настоящему. Опасается, что он может быть с мальчишкой Мерримонов. Если б я мог сказать ей…
— А почему она так этого опасается? Почему опасается Джонни?
Кросс озабоченно оглянулся и, понизив голос, сказал:
— Твердит, что у Джонни тьма в душе. Вроде пятна. Знаю, знаю, — тут же добавил он извиняющимся тоном, — но что есть, то есть. Считает, что Джонни плохо влияет на Джека, и это беспокоит ее больше всего. Немного не в себе, понимаете… — Он прищурился и наклонил голову. — Ей нелегко приходится.
— Печально слышать. — Хант помолчал. — А вы переживаете за Джека?
— Ну у него и раньше такое случалось. Обычные мальчишеские закидоны. Но две ночи назад, если это было две ночи назад… Нет, это уже что-то особенное.
— Из-за чего вы поругались?
— Джек преклоняется перед Мерримоном. Серьезно. Относится к нему как к брату. Как к святому. И я ничего не могу с этим поделать.
— Поэтому вы и поругались?
