Активность Данетт немедленно вызвала в Кэролайн паралич. Она ожидала увидеть кого-то более печального, пожилого, побитого жизнью. Ведь Нони и ее новую подругу объединяло горе, они были членами самого ужасного в мире клуба. Но Данетт выглядела как минимум на десять лет моложе, чем Нони. Она была негритянкой, ее волосы окружали лицо упругим шаром, охваченным пестрой головной лентой. В ней все было очень контрастным – темная кожа, белые зубы, длинная юбка, топ без рукавов, потрепанный розовый чемодан, стоящий рядом с очень дорогой черной кожаной сумкой. И Нони, вместо того чтобы поблекнуть на фоне Данетт, тоже казалась более живой, как будто удачным образом отражала ее блеск. На Нони была дорожная одежда, трикотажная и в земляных тонах, но волосы были длиннее, а лицо накрашено, и тон помады очень ей шел.
– Привет, Нони, – поприветствовала Кэролайн. – Ты отлично выглядишь.
Нони улыбнулась, но ничего не сказала в ответ. Она прошла мимо Кэролайн в дом.
– Простите, что у меня тут бардак, – извинилась Кэролайн. – Мы готовимся к завтрашнему празднику в честь Натана. – В гостиной, загромождая проход, стопками лежали складные стулья; их привезли с утра, и Кэролайн не успела вытащить и расставить их на лужайке.
Нони посмотрела на нее озадаченно, и Кэролайн добавила:
– Ну, его повышение? Я говорила тебе на той неделе. У нас праздник в честь этого.
– Поздравляю! – воскликнула Нони. – Я так рада за Натана. И как это мило с его стороны устроить вечеринку.
Кэролайн ощутила, что у нее учащается пульс.
– Мы оба очень много старались ради этого, – сказав это, она извинилась и вышла из комнаты.
Кухня была вся полна запахом готовящегося пирога. Кэролайн стала вытаскивать его из духовки, и ее палец сорвался с прихватки и коснулся раскаленного противня. Она вскрикнула и с лязгом опустила противень на поверхность плиты.
– Все в порядке? – крикнула ей мать из гостиной. Кэролайн услышала, как Данетт что-то говорит ей. – Тебе помочь? – добавила Нони.
– Все нормально! – крикнула в ответ Кэролайн. Она засунула палец в рот, место ожога болело и ныло, и она совершенно по-детски расплакалась. Ну почему матери надо было приехать именно сегодня? Надо было сказать ей, чтобы она обедала в аэропорту. Или заказала бы еду с собой.
В двери появилась Данетт.
– Кэролайн, что с тобой?
– Все нормально, – сказала Кэролайн. – Я слегка обожглась.
– Бедняжка. Какой ужас, – сказала Данетт и потянулась посмотреть палец. Она ничего не сказала про слезы, но внезапно схватила Кэролайн в другое парализующее объятие, еще сильнее и дольше, чем то, у двери.
Объятие все продолжалось, Кэролайн вдыхала запах Данетт (гардения? Или это лилия?), ощущала ее мягкое, влажное тепло и вдруг поняла, что все это странным образом утешало и было приятно. То, что незнакомая ей подруга матери чуть не придушила ее, было наиболее утешительным из того, что с ней произошло за долгие годы.
Данетт наконец выпустила ее, и Кэролайн отступила на шаг.
– Я сейчас, только разберусь с пирогом, – сказала она, смахивая слезы.
– Нет, давай я, – ответила Данетт, подхватила противень и понесла в столовую.
Они обедали. Данетт и Нони рассказывали Кэролайн о своих планах, об отелях, где будут останавливаться, о том, что собираются посмотреть. Убрав остатки пирога, Кэролайн проверила, как там девочки (они еще спали), и сварила кофе. Оставалось еще полчаса, полчаса до того, как надо было забрать скатерти. Она вернулась в столовую с кофейником и чашками на подносе.
– Лори любила, просто
– Джо больше любил кекс с корицей, – ответила Нони. – Ему не очень нравилось
Они обе, Нони и Данетт, улыбались и говорили о своих мертвых детях с такой легкостью, что Кэролайн почувствовала неловкость. Это было, как говорить о Боге, как говорить о любви: об этом говорят с определенным почтением, приглушенным тоном или преклонив колени. Кэролайн было плевать на оживленность матери, и к тому же Нони ошибалась.
Нони покачала головой:
– Это был тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, Пасха. Джо было десять лет. Тебе тогда было одиннадцать – я не помню, чтобы ты в этом возрасте умела печь.
– Умела. Я всегда пекла – всегда делала кексы, – возразила Кэролайн, чувствуя себя правой и раздражаясь. – Я начала делать это во… Мне было лет семь или восемь.
