Став взрослой, Кэролайн поверила в то, что Нони говорила нам насчет независимости, силы и надежды только на себя. Больше всего на свете Кэролайн не хотелось бы разочаровать нашу мать. Но воплотить уроки Нони в жизнь было для Кэролайн труднее, чем для всех нас. Она ничем не могла впечатлить Нони. Давно стало ясно, что самыми впечатляющими из нас были Джо с Рене, и по этому поводу Кэролайн могла только испытывать определенные зависть и обиду, но также и глубоко скрытое облегчение.
Кэролайн оставалось только попытаться удивить мать. И ей это удалось.
Следуя за Натаном по всем его летним исследовательским экспедициям и гостевым преподавательским позициям, Кэролайн не бросала учебу. Она изучала антропологию, историю, историю искусств, биологию, испанский язык, театр. С каждым переездом перевод и пересчет набранных баллов все усложнялся, администрация становилась все раздражительнее, а путь к получению степени все труднее. Но Кэролайн не бросала. Она не была звездой в смысле успеваемости, ее полочку не украшали кубки за отличие, но наша мать ценила упорство.
Но однажды, еще в Кентукки, она забеременела. Ей было двадцать один год. У Натана шел третий год диссертационного исследования тропических лягушек Центральной Америки. В их съемном домишке целая комната была отдана под несколько пластиковых детских бассейнов, соединенных сложной системой фильтров, насосов и освещающих ламп, температура в которых поддерживалась строго на тридцати трех с половиной градусах. Эту экосистему населяли болотные растения, идентичные для тропического климата, и восемь крошечных панамских золотистых лягушек.
В день, когда Кэролайн окончательно разочаровала Нони, она оставила Натана дома с лягушками, склоненного над бассейном с блокнотом в руках. Когда она поцеловала его в щеку, он кивнул с отсутствующим видом. Кэролайн в очередной раз опаздывала на урок. Этот – курс по древнекитайской керамике – проводился с другой стороны большой лужайки, на вершине невысокого, но крутого холма, за тяжелой дверью, в помещении, которое выглядело как медицинская приемная или накопитель в аэропорту: бело-серо-коричневая, полная обвисших на стульях, зевающих людей.
На седьмом месяце беременности Кэролайн ощущала себя огромной, как виолончель. Слегка запыхавшись, с пылающим лицом, она толкнула тяжелую дверь класса. Преподаватель поднял на нее взгляд, после чего отвел глаза с характерной гримасой. Кэролайн, хоть и знала, что ей совершенно нечего стыдиться, почувствовала неловкость. За то, что опоздала на занятие, что была замужем и беременна, что устала и хотела спать, что была такой, какая есть.
– Миссис Даффи, – обратился к ней преподаватель.
– Да? – ответила Кэролайн, присаживаясь на стул без столика. За столик она больше не втискивалась.
– Не могли бы вы рассказать нам о керамике позднего периода династии Мин и о значении в ней символического изображения пчелы? – На шее преподавателя была татуировка с розой. Он смотрел на Кэролайн маленькими прищуренными голубыми глазками.
– Пчелы? – переспросила она.
Преподаватель кивнул. Кондиционер внезапно отключился, и в комнате повисла тишина. Кэролайн почувствовала вокруг себя нарастающую антипатию всей группы, пятнадцати или двадцати человек. Если раньше все они были рассеянны и невнимательны, то теперь, заметив ее унижение, оживились.
– Хм… я не знаю, – ответила Кэролайн.
Преподаватель немедленно продолжил.
– Мистер Перселл? – обратился он к юноше, сидевшему справа от Кэролайн, и Робби Перселл с готовностью объяснил всему классу значение пчелы.
Пока Робби тарабанил, Кэролайн ощутила странное облегчение. Вот она сидит в этой нелепой комнате с нелепыми столами и нелепыми стульями, окруженная нелепыми людьми, никто из которых не беременный и не выращивает в себе новую жизнь. И все эти люди оживленно обсуждают значение дурацкой пчелы. И в этот момент ребенок зашевелился у нее внутри, пихнув ее под левое ребро то ли локтем, то ли коленкой. Кэролайн очнулась. Ничего не было важнее этого чувства близости, его удивительности и атавистичного, внутреннего понимания. Преподаватель и представления об этом не имел. Кэролайн даже испытала по отношению к нему некоторую жалость. Жалость и нетерпение.
Она взяла свои тетрадку и ручку и засунула их обратно в сумку. Затем поднялась и направилась к двери.
– Эй, миссис Даффи! – окликнул ее преподаватель. – Вы же только пришли.
Кто-то в классе хихикнул.
– Я ухожу, – сказала Кэролайн. И ушла.
Сразу оттуда Кэролайн отправилась в администрацию и забрала документы из Университета Кентукки. Секретарша взглянула на ее живот и без звука оформила все бумаги. Когда она вернулась домой, Натан сидел в той же позе. Она вошла, и он поднял на нее глаза.
– Больше никакого колледжа, – объявила она, остановившись в проеме двери. – Я забрала документы.
