– Что? Зачем? – не понял Джо, но сделал это, вытянув вперед обе руки.
Прежде, чем он успел их отдернуть, Рене схватила его левую руку, задрала рукав рубашки и посмотрела на локтевой сгиб. Она увидела россыпь маленьких лиловых синяков, каждый не больше десятицентовой монетки, с ярко-красной точкой в центре. Рене резко втянула воздух и сказала:
– Джо.
– Рене. Расслабься. Это не героин. Кокс гораздо лучше, если его колоть. Я делал так всего несколько раз. Ничего страшного. Ну правда. – И тут же, противореча сам себе: – Мне жаль, что ты увидела. Слушай, я больше не буду. Ладно? Правда, я обещаю. Я могу бросить кокс. Это совсем несложно.
Тут у Джо зазвонил телефон, он вытянул у нее руку, чтобы ответить, сказал ей беззвучное: «Пока» – и ушел по Лексингтон-авеню.
Рене после этого была так взвинчена, что долго ходила и ходила по улицам, от Пресвитерианского госпиталя по Восточной Шестьдесят восьмой до самого центра. Что она могла сделать? Вмешаться в его жизнь? Он работал, он был влюблен, он собирался жениться, он жил нормальной, успешной, насыщенной жизнью. Возможно, она преувеличивает. Возможно, у нее истерика. Их отцу не делали вскрытия; они никогда не узнают, почему с ним случился этот внезапный сердечный приступ, от которого он умер. Возможно, это была слабость сердечной мышцы, а может, вентрикулярная фибрилляция. Рене позаботилась, чтобы Джо сделали все необходимые в таком случае проверки; все результаты были в норме. Но она все равно беспокоилась.
Из-за голубой занавески раздался очередной стон беременной женщины. Ее муж тихо плакал.
– С ней же все будет в порядке, да? – спросил он.
Ему никто не ответил.
Джайпа тихо говорил что-то в телефонную трубку и, поймав взгляд Рене, даже не улыбнулся. И тут из родильного отделения пришла высокая, крупная медсестра в розовой униформе и приняла командование. Занавеска отодвинулась, и все вместе – женщина, ее муж, доктора и сестры, каталка и капельница – плавно отправились по коридору в сторону лифтов, как передвижной цирк. Массивные двери, отделяющие приемный покой от остальной больницы, закрылись за ними с легким чпокающим звуком – Рене всегда думала, что именно так закупоривает свои люки подводная лодка, – и все они исчезли.
В приемном покое снова настал покой. Электронное попискивание мониторов давления. Тихие разговоры медсестер.
Рене никогда не считала себя ханжой. Ей нравилось думать о сексе. Она мастурбировала, каждый оргазм был маленьким совершенным чудом, и понимала, что одинаково возбуждается, когда видит твердую, круглую задницу их учителя на уроке математики и когда смотрит сцены с поцелуями в кино. Но при этом к восемнадцати годам у нее никогда еще не было бойфренда, она не была на свидании и целовалась только один раз – с прыщавым прыгуном в высоту на сборах конца сезона – было приятно, но не настолько, чтобы ей захотелось повторить этот опыт. Она не винила в своем безразличии того человека из машины, не совсем так. Это не стало прямой причиной и следствием. Но стоило ей почувствовать себя субъектом мужского сексуального интереса, как она ощущала поднимающуюся где-то в глотке волну беспокойства, легкий привкус отвращения. И, ко всему прочему, ей было некогда! Она была так занята! Соревнования по бегу, академический декатлон, четыре дополнительных класса, работа на полставки в лаборатории в Нью-Хейвене, занятия по субботам и добровольная работа на благотворительной кухне по вечерам в воскресенье. Вот почему она не ходит на свидания, объясняла Рене Нони, которая от всего сердца ее одобряла.
– У тебя еще будет куча времени для свиданий, – говорила Нони. – Мальчики в школе в любом случае совершенно пещерные люди.
Но вдруг, ближе к концу старшего класса, Бретт Свенсон пригласил ее на школьный выпускной бал.
Восемнадцать лет и девяносто три килограмма сплошных мышц, Бретт был звездой школьной команды по вольной борьбе. Густые темные брови, пухлый чувственный рот, плоские уши на квадратной голове. Бретт был симпатичным, по крайней мере так говорили его друзья, и Рене в целом нравилась его внешность – широкие плечи, плоский твердый живот, который он часто выставлял напоказ – в столовой, на уроке биологии, проходя по коридору, – задирая подол майки, чтобы вытереть лицо или губы, как будто сама необходимость таскать на себе всю эту гору мускулов вызывала у него потоотделение.
