Ричард натянул поводья, дальнейшая гонка была уже бесполезна. Он опоздал, и этот жалкий молокосос от него улизнул! Вскоре к королю присоединилось еще несколько рыцарей, за ними и Меркадье. Все ликовали, боевой дух взлетел до небес от того, что они победили, получат богатый выкуп и, что самое главное, остались живы и смогут насладиться своим триумфом. Видя настроение Ричарда, они старались развеселить его такими злыми насмешками над королем Франции, что вскоре гнев Ричарда стал утихать, сменяясь неподдельным недоумением.
– Представить себе не могу, чтобы я бросил армию, покинул своих людей на произвол судьбы, спасая собственную шкуру. У Филиппа не просто нет чести, он лишен и стыда. Он должен… о Боже!
На мосту через реку Эпт столпились люди и лошади, на деревянном сооружении скапливались все новые и новые прибывающие беглецы, и мост уже начинал зловеще трещать, прогибаясь под весом такого множества солдат. На глазах у оцепеневших Ричарда и его рыцарей несколько пролетов не выдержали, и мост рухнул. Раздался громкий всплеск, потом послышались крики. Некоторым французам удавалось подгрести к берегу, другие цеплялись за сломанные сваи или лихорадочно хватались за плывущих лошадей.
Но многие сразу пошли ко дну под весом доспехов. Ричард уже видел раньше, как рушится мост, когда их с Филиппом армии пересекали Рону. Тогда он быстро организовал спасательные работы, и в реке утонули только двое. Однако понятно, что в этот сентябрьский день французам, тонущим перед спасительным замком, далеко не так повезло.
Те из них, кто еще не успел подняться на мост, охотно сдавались рыцарям Ричарда – ведь плен все же выглядел меньшим из зол. На противоположный берег выбирались промокшие, дрожащие люди, некоторых рвало тухлой водой, другие едва дышали. Один выкарабкался на мелководье, цепляясь за лошадиный хвост, но тут же потерял равновесие и был унесен течением. Утопленников не было видно, доспехи тянули ко дну как якорь. Река выиграла последнюю битву этого дня.
Ричард уже повернул вспять Ардженто, когда Меркадье окликнуло его.
– Смотри, милорд! – Он указывал куда-то на другой берег, но Ричард видел только, как едва не утонувшим солдатам помогают добираться до замка. Он часто шутил, что зрение Меркадье заставит любого сокола устыдиться, и теперь наемник опять доказал это, указывая в ту сторону: – Вон тот, в окружении суетливых священников – это французский король!
Ричард прищурился, прикрывая глаза от блеска воды и солнца.
– Божьи пятки! Да, Меркадье, сдается, ты прав!
Меркадье и не сомневался.
– Я увидел, как люди бросались в реку и плыли его спасать, и я подумал – что это за утопленник, такой важный, что из-за него другие рискуют жизнью. Как только его выловили, я сразу узнал эту плешь.
Ричард все еще злился, что Филипп от него удрал. Но пока он всматривался через реку в своего замызганного, промокшего насквозь соперника, в уголках его рта начала проступать улыбка.
– По-моему, купаться в Эпте ему не особенно понравилось. Он всегда вел себя так, словно умеет ходить по воде. Должно быть, это огромное разочарование – в конце концов обнаружить, что ты простой смертный.
Но истинные чувства Ричард выказал Моргану, когда подал своим людям сигнал уходить.
– Если бы под небом Господним существовала справедливость, мерзавец бы утонул.
В День всех душ Констанция д’Отвиль праздновала свой сорок четвертый день рождения, но знала, что он станет последним. Императрица умирала. Она была больна уже несколько месяцев, и даже доктора знаменитой медицинской школы Салерно не могли дать ей ни надежды на выздоровление, ни облегчить боль. Сначала было очень горько, ведь ей досталось всего чуть более года свободы, всего год правления на Сицилии. Год, чтобы избавить королевство от немцев, чтобы побыть рядом с сыном – привилегия, которой лишил ее Генрих, отдавший Фридриха вскоре после рождения под опеку графини Сполето. Один год, месяц и двадцать семь дней, чтобы побыть королевой, матерью и, благодарение Богу, вдовой. Мало времени. Совсем мало.
Она приняла это, как встречала все переломы в жизни – не дрогнув, без жалости к себе и без паники. Главное – ее сын, которому оставалось чуть меньше месяца до четвертого дня рождения. Она изгнала Маркварда фон Аннвейлера, которого Генрих сделал герцогом Равенны и Романьи. В мае она короновала Фридриха как короля Сицилии, предоставив Отто и брату Генриха Филиппу соперничать за имперскую корону. И Констанция обратилась к единственному человеку, которого считала достаточно могущественным, чтобы защитить ее сына – к новому папе Иннокентию III. В своей последней воле и завещании она назвала Иннокентия опекуном Фридриха, пока тот не достигнет совершеннолетия. Теперь, в свои, как она знала, последние часы, Констанция могла лишь молиться, чтобы этой меры оказалось достаточно и ее сын был в безопасности под защитой церкви, и чтобы он не слишком быстро забыл свою мать.
