– Жаль, что папы не уходят в отставку, – язвительно ответил Ричард. – Пока я был в Германии, архиепископ Кельна именно так и сделал, объявив, что он слишком стар и слаб для исполнения своего долга, и освободил дорогу своему племяннику Адольфу, занявшему его место. Но папа цепляется за свою власть, как ракушка за дно корабля. Нам же остается только надеяться, что скоро Всемогущий сам призовет к себе этого бесхребетного старика.
Ричарду подумалось, что трусливому Целестину покажется проще вынести приговор против Андре и Денизы, чем отказать одному из собственных архиепископов.
– Однако в деле против архиепископа Руанского папа принял решение в твою пользу, – мягко возразил Губерт. Эта беседа о папской власти напомнила ему о предстоящей неприятной обязанности, и он неохотно попросил короля о встрече наедине.
– Ты ведь не всерьез? – Ричард недоверчиво уставился на архиепископа. – Ты защищаешь этого предательского, мерзкого пса из преисподней? Если Бове – благочестивый сын церкви, тогда я скоро достигну святости.
– Я не защищаю его, – торопливо произнес Губерт. – Я только говорю, что мы не можем игнорировать факт, что он является прелатом святой церкви, нравится нам это или нет. У меня есть письмо от Пьетро из Капуи, папского легата. Он отправился к французскому двору и выражает возмущение тем, что ты удерживаешь в заключении епископа, к тому же угрожает наложить на Нормандию интердикт.
– Ты просишь, чтобы я отпустил его? Не стану этого делать даже под залог собственной души.
– Нет, я не прошу, Ричард. Но удерживать Бове означает вызвать напряжение между Англией и папой. Ты должен держать это в уме.
– А у меня ведь так много причин для благодарности папе! Своей свободой я обязан матери и моим вассалам. Папе я не должен ничего!
Ричард был так зол, что Губерт не стал больше спорить, понимая, что это ни к чему не приведет. Но его молчание не охладило гнев короля. Лицо Ричарда раскраснелось, губы упрямо сжимались, он смотрел на старого товарища, как на врага.
– Бове в ответе за то время, что я провел в Трифельсе, в кандалах. Он побуждал Генриха мучить меня, чтобы сломить мой дух. Он приходил издеваться над моими страданиями, наслаждался, перечисляя все, чего я не должен был больше испытывать, говорил, что мне никогда не увидеть солнца, не почувствовать капель дождя на лице, никогда больше не быть с женщиной, не скакать на лошади, не услышать музыки, что я сгнию один, во тьме…
Ричард остановился, оборвав фразу на полуслове. В самом ли деле Бове так издевался над ним? Или это пришло из кошмарных снов, что до сих пор терзают его по ночам? Эти сны так тревожили Ричарда именно из-за своей полной и беспощадной реальности. Но никогда прежде они не представали перед ним в свете дня, как сейчас, и Ричарда потрясло то, как расплывалась грань между прошлым и настоящим. Отвернувшись от Губерта, он подошел к окну, распахнул его и стал молча вглядываться в темный силуэт, четко очерченный на фоне подсвеченного красным неба: то был замок, возводимый одной его волей, где каждый камень – подтверждение власти, которой он еще обладал, власти над другими людьми, над превратностями войны и над своей судьбой.
Губерт, потрясенный силой чувства в голосе Ричарда, проклинающего Бове, больше не мог говорить. Когда король отошел от окна, его гнев еще тлел, но уже не в полную силу.
– Бове клеветал на меня по всему христианскому миру. В Шпейере я попался в паутину его лжи, а когда смог вырваться, он постарался сделать все, чтобы я умер во французском застенке. Я никогда не прощу его. Никогда.
– Я об этом и не прошу – тихо ответил Губерт. – Просто я слышал, что ты согласился взять выкуп за мессира Гийома де Мелло и других взятых в плен рыцарей, но не за Бове. Ты отказался от предложенных за него десяти тысяч марок. Это правда?
– Да, верно. Я никогда его не отпущу.
– Понимаю, – ответил Губерт. – Я только прошу тебя облегчить условия его заключения. Пока с ним обращаются так сурово, будут продолжаться споры о его плене. Я прошу не ради него – ради паллия, который он вправе носить.
Ричарда не тронул этот призыв.
– Меркадье не врывался в церковь, не утаскивал священника от алтаря, Губерт. Бове был взят на поле боя, когда вел вооруженный отряд чтобы снять осаду с Милли-сюр-Теран. Он не настоящий священник, а безбожник, и благочестия у него – как у дикого кабана.
– С этим я спорить не стану, – слабо улыбнулся Губерт в ответ. – Но прошу хотя бы поразмыслить над тем, что я тебе сказал.
Они опять помолчали. Когда Ричард, наконец, согласился внять просьбе, Губерт подозревал, что это не более, чем простая вежливость. Но все же он удовлетворился этим, ощущая, что выполнил неприятный долг, возложенный на него папским легатом.
