И пахло в салоне изумительно. Церковный дух расплавленного стеарина вытеснялся сложной смесью ароматов: дорогого табака, подсушенного ягеля, бергамота и чего-то еще — знакомого, но не поддающегося с ходу определению.
В глубине, на небольшом подиуме, блестел перламутровой инкрустацией рояль «Мюльбах» — его приподнятая крышка напоминала крыло на взмахе, отчего весь инструмент походил на подстреленную черную птицу. Тапер, длинноволосый юноша в темно-зеленом фраке, не халтурил, играл виртуозно и — что особо трогало — с упоением. Даже глаза от удовольствия прикрыл. Длинные его пальцы скользили по клавишам, словно пальцы незрячего по выпуклым буквам Луи Брайля.
Очарованный музыкой Харднетт взял пример с исполнителя — закрыл глаза, а сам открылся.
И в ту же секунду обнаружил себя в комнате старой усадьбы, где сияла за окном высокая луна, шумела на перекатах река и тянулся с берега на берег горбатый деревянный мост.
Образ нарисовался столь реалистичный, что всерьез показалось — сейчас в комнату войдет лакей и скажет: «Сэр, лошадь подана».
Так мощно пробрало и подхватило.
Не без усилия стряхнув наваждение, Харднетт подумал, что компания «Сквозные Космические Линии» этого талантливого паренька явно не в подземном переходе подобрала. На каком-нибудь неслабом конкурсе имярек. Никаких сомнений.
Трудно сказать, как другие пассажиры, но полковник такой подход к сервису оценил. И в целом все здесь, в секторе «А4», пришлось ему по нраву. За исключением сущего пустяка — свободных столиков не наблюдалось. Пришлось решать, к кому из посетителей присоседиться.
Осматривая зал, он наткнулся взглядом на седовласого мужчину в годах, который сидел возле самой дальней от сцены колонны. Внешний вид этого попивающего кофе господина не раздражал. Строгий крой костюма, скованная поза, отсутствие улыбки на лице — все говорило о нем, как о человеке солидном. Такой с задушевными разговорами приставать не будет. Не должен. К тому же занят — в руках книга.
Харднетт пересек зал по начищенному до блеска дубовому паркету и, взявшись за тяжеленный стул с бронзовыми ножками в виде львиных лап, учтиво поинтересовался у того, кого для себя уже нарек «Седым»:
— Не будете против?
— Сделайте одолжение, — кивнул тот, не отрываясь от книги. Устроившись, Харднетт изучил меню. Ничего знакомого в этом путаном документе не нашел и по-свойски устроил для себя лукуллов пир: заказал вне шаблонов морское соте, овощной салат из ингредиентов на усмотрение шеф-повара, но без томатов, и «албийского» — одну бутылку винтажа 2198 года. Через полминуты бойкий паренек в расшитой золотом ливрее принес вино. Откупорил и накапал на дно бокала. Харднетт взболтнул, понюхал, пригубил, для проформы закатил глаза и дал добро.
Наполнив бокал и оставив на столе бутылку, официант удалился так же тихо, как и появился. Не человек — привидение.
В ожидании заказа Харднетт небольшими глотками, смакуя, катал на языке терпкие клубки, тянул вино и от нечего делать разглядывал публику. К своему удивлению за одним из столиков (через один впереди и справа) увидел Проводника. Самого что ни на есть настоящего Проводника. И, судя по форме, из актуального экипажа. Этот Проводник поедал ком розоватого крем-брюле. Огромными кусками и с чудовищной сосредоточенностью.
— Все же забавные они люди, — неожиданно произнес сосед. Оказалось, что, заложив страницу салфеткой, он проследил за взглядом Харднетта.
— Кто? — не понял полковник.
— Проводники.
— Вы считаете их людьми?
Седой удивленно вскинул брови:
— А вы, уважаемый, считаете иначе?
Да, Харднетт считал иначе. Он был убежден, что Проводники не люди. Что они нечто другое. Не лучше людей, не хуже — другое. И скрывать это свое мнение полковник не видел смысла.
— Есть всякие животные, — сказал он. — Есть мы и тморпы. И есть Проводники.
— Вы, уважаемый, придерживаетесь той гипотезы, что Проводники не принадлежат к роду людскому? — все еще не верил сосед. Его, похоже, поражала сама мысль, что кто-то может всерьез придерживаться столь дикой гипотезы.
— У человека сорок шесть хромосом, а у Проводника… У Проводника — сами знаете.
— Знаю. Сорок семь. Но разве дело в этом?
Харднетт промолчал. Он не собирался вступать в дискуссию. Для него в этом вопросе все было давно и предельно ясно. Мнение свое менять он не собирался. Навязывать его кому-то другому — тем более.
Где-то, наверное, к четвертому курсу учебы в медицинском у Харднетта сложилось глубокое убеждение, что у эволюции Вселенной, как это ни парадоксально звучит, два венца. Во-первых, человек, а во-вторых, то самое существо, в кариотипе которого присутствуют три хромосомы двадцать первой пары — Проводник.
В это трудно поверить, но еще сотню лет назад врачи считали Проводников просто нездоровыми людьми. И только. Полагали, что их болезнь неизлечима, и называли ее — по имени открывшего явление английского врача Лэнгдона Дауна — синдромом Дауна. Так и говорили, что синдром Дауна — это заболевание. Хромосомное заболевание. Наследственная патология.
