Странно, теперь это им казалось не такой уж фантастической вероятностью. Мне же, наоборот, показалось, что я должен положить конец их бредовым предположениям и предложениям. Я стоял между дверью и столом, не зная, куда двинуться. Все выглядело так, словно они уговаривали меня, а я никак не хотел поверить своему счастью.
– Какую чепуху вы все несете! – возмущенно покачал головой я.
В общем, все отрицал. А, наверное, было бы умнее согласиться.
– Нам все-таки лучше уйти! – заявила Кира.
Даже двинулась из комнаты, но потащила за собой не дочку, а Цилю.
– Разве мы уже не будем питаться совместно? – огорчилась старуха.
– Нет, не будем.
– Он что, нас выгоняет?
– Он теперь самостоятельный человек.
– Он очень неуважительно себя ведет, – заворчала Циля. – Выгоняет! Как только не стыдно старуху обижать! Со старухой связался, мальчишка!
– Господи, – пожал плечами я, – да возьмите всего, что вам хочется.
– О, мы уже знаем, какой ты щедрый, – покачала головой Кира.
Однако, как оказалось, они и не думали уходить. Они лишь потолкались, покружили у порога комнаты, но из комнаты так и не вышли.
Между тем этими препирательствами воспользовался Павлуша. Принялся сосредоточено и с аппетитом уплетать. Отъедался. Пришлось и остальным последовать его примеру.
На столе было чем закусить. Салаты, колбаса, бутылка вина и бутылка водки. Еще с поминок. Только кастрюлю со старухиным бульоном, воспользовавшись тем, что Кира отвлекала старуху, Павлуша брезгливо накрыл крышкой, предварительно вылив туда нетронутую порцию Киры, и поставил подальше в угол.
Я все еще в нерешительности стоял у стола.
– А ее-то, Сереженька, и нет, – сказала мне Ванда. – Ушла.
– Как? – пробормотал я. – Куда? Ты врешь… То есть, правда, кроме шуток?
– Кроме шуток. – Мне показалось, что в голосе у Ванды зазвучали растроганные, сочувственные нотки. – Я звала ее поужинать с нами, но она сказала, что ей еще нужно отца навестить, что ли…
– Я тоже слышал, – подтвердил Павлуша.
– Ушла, ушла, мамочка! – подтвердила Циля. – Измерила давление, сунула таблетку и улетела! Такая-сякая!
– Фуй, какая жалость! – сказала Кира. – Может быть, ты теперь как маленький будешь капризничать и без нее ужинать не сядешь?
Я действительно ужасно расстроился. Все это время я мечтал об одном: вот придет Наталья, и тогда я навалюсь на еду.
Я почувствовал, что сейчас все опять уставятся на меня или, чего доброго, опять начнут обсуждать ее и меня.
– Не будешь же ты ее теперь дожидаться! – сказала Ванда.
– Нет, конечно, – протянул я, – только…
– Ну что, сядешь ты, наконец, за стол или нет?! – прикрикнула на меня Кира, решив, что снова пора воздействовать на меня строгостью. – Или, может, у тебя теперь аппетит пропал?
– У меня и, правда, что-то нет аппетита. Наверное, от усталости, – стал неуклюже и примирительно отговариваться я. – Немножко передохну, а уж тогда поем…
И поспешно, чтобы Кира, чего доброго, еще не стала цепляться за меня, опять нырнул к себе в «кабинет», залез на «мансарду».
Только что я спешил домой, словно в чудесное убежище, где рассчитывал обрести покой и счастье, а вышло, что угодил в ловушку – замкнутую и тесную, как бетонный склеп без входа и выхода. Как странно, я чувствовал это, сидя в своей жалкой коробке, готовой рассыпаться от любого дуновения. Может быть, ловушкой было мое собственное «я»?
– Действительно, что пристали к человеку! – принялся защищать меня мой лучший друг. – Мы шутим, а ему совсем не до шуток…
– Никто к нему не приставал, – возражала Кира. – Мы ему только хорошего желаем. Мы для него все готовы сделать!
– Вот и не надо было с ним спорить, – сказала Ванда. – Вообще, дразнить его Натальей.
– Я хотел отвлечь его от грустных мыслей, – сказал Павлуша.
– Ему надо бульончика поесть, окрепнуть! – сказала старуха Циля.
Мне сделалось так гнусно, что я уткнулся лицом в подушку, зажмурил глаза, словно хотел пройти, пролезть сквозь самого себя, через воображаемую мембрану, разделявшую внешнюю и внутреннюю реальности. Но это было невозможно, и деться было некуда.
Я не мог винить Наталью, что она сейчас ушла, и все-таки был зол на нее. Как будто она меня предала. Между тем я прекрасно знал, что это самое обыкновенное дело.
Наталье, нянчившейся со всеми, приходилось еще и выкраивать время, чтобы навещать престарелого родителя. Никита обитал в противоположном крыле нашего дома. Вполне добродушный пенсионер, почти домашний юродивый. Выходил во двор, шаркал вокруг дома, заговаривал с прохожими, нес околесицу, часто со слезами на глазах и мелким беззубым смехом. А в последнее время сильно опустился, перестал за собой следить.
